Ничего не было подписано. Но уже не было и варианта «всё как раньше».

В башне я сел на свою табуретку, упёрся лбом в холодный камень и выдохнул.

Четыре главы до конца.

Четыре дня — до возможной точки.

— Ну что, дух, — сказал за спиной Марэн. — Ты всё ещё считаешь, что первая книга должна закончиться тем, что кто‑то выживет?

— Я считаю, — ответил я, не поднимая головы, — что первая книга должна закончиться тем, что Дом хотя бы не умрёт по‑дурацки. В режиме «нас никто не спрашивал».

— С этим, — вздохнул он, — ты уже справился.

Я поднял взгляд.

— Не торопись, — сказал. — Подписи ещё нет.

— Но слова — уже есть, — ответил он. — А иногда они держат дольше, чем печати.

Он вышел.

Я остался один. С чернилами на руках. С картами. С чужими и своими страхами.

Где‑то там, внизу, под башней, люди шли мимо наших тряпок и читали:

«Пока договор не подписан…»

Каждый добавлял своё.

Кто‑то — «…мы ещё живы».

Кто‑то — «…мы ещё можем уйти».

Кто‑то — «…мы ещё можем сказать нет».

Утро началось с того, что мне захотелось всё отменить.

Не весенний круг — физически невозможно. Не приезды храмов и волков — поздно. Хотелось отменить саму идею договора.

Сжечь бумагу. Послать всех. Сидеть в башне до первого штурма, а там уже смотреть по обстоятельствам.

— Ты слишком по‑нашему думаешь, — хмыкнул Кари, когда я озвучил это на кухне. — «Давайте лучше подохнем красиво, чем будем жить некрасиво».

Повариха шлёпнула мне по руке ложкой.

— Жить будешь, — сказала. — Некрасиво, но живой. И Дом со мной — тоже.

В зале нас уже ждали.

Писарь — с аккуратно подшитым вчерашним чудовищем.

Храмовые — с каменными лицами.

Нордвальды — с видом людей, которые пришли на неприятную, но нужную процедуру.

Элленштейны сидели сбоку, внимательно. Они были как зрители в первом ряду на спектакле, где актёры играют свои реальные жизни.

— День второй, — официально объявил писарь. — Обсуждение формулировок продолжается.

— День второй, — тихо сказал Кари у двери. — А реальность идёт двадцать какой‑то год.

Я не стал уточнять число. Всё равно числа в этом мире и в моём шли по разным системам.

— Начнём с того, — сказал младший Нордвальд, — без чего я вообще не вижу смысла в этом цирке.

Он перелистнул к середине, ткнул пальцем.

— «Дом Нордвальдов признаёт за Домом Райхеров исключительное право владения и управления опорными домами…» — прочитал. — Этого не будет.

— Почему? — спокойно спросил Марэн.

— Потому что вы хотите оставить у себя точки, из которых можно кусать нам подбрюшье, — ответил он. — И при этом требуете, чтобы мы ещё и подписались под этим.

Райн усмехнулся.

— Это называется «баланс», — сказал. — А не «мы сложили всё оружие и легли под тебя».

— Вы путаете оружие и стены, — возразил младший. — Застава — это не «просто дом». Это рычаг. Владеть заставой и не отвечать перед нами за её решения — странно.

— Мы не против отвечать, — вмешалась Элия. — Только не перед вами одними.

Я поймал ритм.

— Формулировка, — сказал я, глядя на писаря. — «Дом Райхеров несёт ответственность за решения опорных домов перед храмом, короной и Домом Нордвальдов в части безопасности границы; Дом Нордвальдов не имеет права единолично менять статус или владельца опорных домов без согласия короны, храма и Дома Райхеров».

Писарь поморщился, но заскрипел пером.

Храмовые переглянулись.

Младший хмыкнул.

— Ты любишь эти трёхзубцы, — заметил он.

— Три подписи — тяжелей подделать, чем одну, — ответил я. — И сложней потом сказать: «это всё они, мы ни при чём».

Элленштейн подал голос впервые:

— Для нас, — сказал он, — как для соседей, наличие живого Дома, который отвечает за заставы сам, — лучше, чем если все ключи будут у вас. Мы слишком хорошо знаем, как вы умеете их использовать.

Младший бросил на него быстрый, злой взгляд.

— Вы здесь с правом наблюдать, а не учить, — напомнил он.

— Я здесь с правом жить рядом с вами, — спокойно ответил Элленштейн. — А это даёт мне право говорить, когда вы играете с огнём у моего сарая.

Писарь тихо усмехнулся, но ничего не сказал.

Следующий острый гвоздь — наследница.

Пункт, который я бы с удовольствием вообще выкинул из мира. Но мир так не работает.

— Брак, — сухо сказал один из храмовых, — всегда был одним из инструментов домов. Это не грех. Это политика.

— Просто иногда забывают, что в этом браке есть живой человек, — отозвалась бордовая.

Элия молчала, но спина у неё была прямая, как стрела.

В наших черновиках стояло:

«Наследница не может быть выдана в брак или передана в залог без согласия Дома Райхеров, храма и её собственного согласия».

Нордвальды хотели:

«…с согласия Дома Нордвальдов и короны».

Корона — молчала. Её мнение по этому поводу, как всегда, зависело от выгоды.

— Компромисс? — спросил писарь.

— Да, — сказал младший. — Мы готовы отказаться от «залога». Это уродство.

Он перевёл взгляд на Элию. — Но брак — это вопрос союза. Если Дом Райхеров хочет остаться в живых, логично, чтобы его наследница была связана с теми, кто гарантирует эту жизнь.

— А если мы не хотим быть связаны вашей шеей? — тихо спросила Элия.

— Тогда вы рискуете, — пожал он плечами.

— Мы и так рискуем, — вмешался Лотар. — Каждый день, пока не подписаны. Но я не отдам внучку в качестве ещё одной строки в вашем договоре.

Он говорил устало, но твёрдо.

Писарь задумчиво чертил кружочки.

— Корона, — сказал он, — как правило, не любит, когда браки превращают в прямые условия договоров. Это цепляет за живое даже тех, кому нет дела до вашей башни.

Он вздохнул. — Формулировка, которая может пройти: «Дом Нордвальдов и Дом Райхеров могут заключить брачный союз по взаимному согласию и с благословения храма и короны; любые попытки принудить наследницу к браку или использовать её брак как условие договора считаются нарушением договора».

— То есть вы не запрещаете нам жениться, — медленно произнёс младший, — но запрещаете продавать этот брак как товар.

— Да, — кивнул писарь. — Это максимум, который корона проглотит, не подавившись.

Марэн тихо добавил:

— И минимум, который позволит храму не устроить вам лично разбор полётов через десять лет.

Я глянул на Элию:

— С таким пунктом ты хотя бы будешь знать, где тебя конкретно пытаются продать, — сказал. — Это немного. Но не ноль.

Она кивнула. Не благодарно. Трезво.

— Я не хочу, чтобы мой брак был спасательным кругом для ошибочного договора, — тихо сказала. — Ни для нас. Ни для них.

— Запишем, — кивнул писарь.

Я впервые за день почувствовал лёгкое ослабление петли. Не снятие — нет. Но хоть не затягивание.

Где‑то к середине дня в зал принесли маленький, грязный свёрток.

Вестник, перепачканный по горло, протянул его прямо мне.

— С востока, — выдохнул. — От ваших.

Я развязал.

Три строки. Почерк Кари.

«Волки у нашей старой просеки. Считают бревна, говорят о «будущей общей дороге». Вели себя, как дома. Я вёл себя, как сторож, а не как раб. Со мной ещё трое. Пока живая.»

Писарь поднял бровь.

— «Пока живая», — прочитал. — Это про кого?

— Про заставу, — ответил я. — И про тех, кто там.

Я положил записку на стол. Рядом с нашими картами.

— Это пример того, что будет, если мы сейчас отдадим им опорные дома, — сказал. — «Общая дорога» очень быстро станет их дорогой. А мы будем считать колеи.

Младший Нордвальд фыркнул.

— Ты драматизируешь.