Ставки были понятны. Тайминг — тоже.

У нас было четыре главы до конца первой книги.

И один весенний круг, который должен был поставить хотя бы временную точку.

Я посмотрел на свои схемы, на их гладкие формулировки, на королевский флаг над дверью и на наши корявые тряпки на стене.

— Ладно, — сказал я. — Играем в длинную.

Сутками позже всё это должно было рухнуть либо в «подписано», либо в «сорвано».

Пока — мы раскладывали фигуры.

И где‑то внизу, у заставы, Кари смотрел на тракт и шептал себе:

— Пока договор не подписан…

А дальше — уже добавлял своё.

— …мы не трупы.

У нас в зале в это время вылизывали слова.

— Пункт о земле, — напомнил писарь. — Формулируем.

Я подтолкнул вперёд наш черновик. Таль — их.

— «Дом Райхеров передаёт…» — начал я.

— «Часть приграничных полей…» — подхватил Таль.

— «С точными границами согласно приложенной карте…» — вставил писарь.

— «…в обмен на отказ Дома Нордвальдов от претензий на остальные земли и на опорные дома», — закончила бордовая.

Писарь нахмурился.

— Так не подпишут, — честно сказал он. — Это слишком прямой «отказ от претензий».

— А как вы это пишете, когда вам нужно, чтобы кто‑то заткнулся? — вежливо поинтересовался я.

Он задумался на пару секунд, потом быстро вывел:

— «…и признаёт за Домом Райхеров исключительное право владения и управления прочими землями и опорными домами в указанных границах».

— То есть «отказываемся», только вежливо, — уточнила Элия.

— То есть, — ответил он, — если потом кто‑то полезет к вашим заставам, у вас будет чем ткнуть ему в морду. Не только кухонной ложкой.

Марэн тихо хмыкнул. Волки молчали.

Младший Нордвальд переводил взгляд с строки на строку.

— Землю — обсудим, — сказал он. — Это можно жевать.

Он оттолкнул лист, взял следующий. — А вот это — нет.

Там был блок про людей.

— «Рабочая сила не может быть…» — начал он, потом фыркнул. — Серьёзно? Вы решили переписать половину королевского права в одной башне?

— Нет, — сказал я. — Только маленький его кусок. Тут.

Писарь крутил перо в пальцах.

— Корона этого не примет, — повторил он. — Но я уже говорил: вам может быть полезно, если она откажет письменно.

— Мне не нужна письменная пощёчина, — мрачно бросил Лотар.

— Вам нужна письменная правда, — возразил я. — Чтобы через год никто не сказал: «они сами попросили сделать из себя товар».

Я кивнул на лист. — Если этот пункт выкинут, вы хотя бы увидите чьей рукой.

Младший усмехнулся.

— Ты очень веришь в силу архива, дух, — сказал он.

— Я слишком много раз видел, как архивы кусают за зад тех, кто думал, что бумага — это просто мусор, — отозвался я.

Храмовый не спорил. У него за спиной было слишком много обглоданных задниц.

Ближе к обеду я начал терять нить. Чернила плескались в глазах. Слова слипались.

— Перерыв, — приказала повариха.

Не предложила. Не спросила. Приказала.

— Мы в середине формулировки, — попытался возразить писарь.

— Ты в середине дороги к удару, — отрезала она. — Сейчас у тебя в письме будут такие «формулировки», что сам потом не разберёшь. Вон, руки трясутся. У всех.

Все вдруг заметили, что да — трясутся.

— Пятнадцать минут, — сдался Марэн. — Выйти. Вдохнуть. Не сдохнуть.

Мы вывалились во двор, как из душной серверной во время пожара.

Снег подтаял. Камень мокрый. Небо низкое.

Люди стояли кучками. Смотрели на флаги. На наши тряпки. На волчьи плащи у крыльца.

Кари, допив какую‑то мутную похлёбку, кинул миску назад на телегу и подошёл ко мне.

— Ну? — спросил. — Нас уже продали?

— Пока нет, — ответил я. — Сейчас идёт этап «как красиво расписать, за что именно торгуемся».

— Люблю вашу работу, — фыркнул он. — Всегда красиво.

— У тебя новости? — спросил я.

— Да, — сказал он. — Пока вы тут чернилами бодаетесь, по тракту снизу идут ещё две повозки. Не ваши. Не наши.

Он понизил голос. — Похоже на Элленштейнов.

Я моргнул.

— Ты уверен? — уточнил Марэн, подойдя с другой стороны. Видно, тоже слышал.

— По гербам — да, — кивнул Кари. — Белый олень и эта их корявая вязь. Я их видел зимой, когда ездил к восточным. Наверно, решили, что раз уж храм сюда прётся, то неплохо бы тоже нос высунуть.

— Меньшие Дома, — пробормотал я. — Коалиция тех, кому страшно, выходит из писем в людей.

Писарь, услышав, приподнял брови.

— Они не были в списке приглашённых, — сказал он. — Но корона не запрещала им присутствовать, если они приедут сами.

— Прекрасно, — бормотнул младший Нордвальд. — Только мне здесь ещё стада зрителей не хватало.

— Это не зрители, — отозвалась бордовая. — Это те, кого ты завтра тоже попробуешь жрать. Им полезно посмотреть, как ты это делаешь с соседями.

Младший нахмурился. Кари усмехнулся.

— В общем, — подытожил он, — будет весело.

Он глянул на нашу надпись на стене. — Хорошая штука, кстати.

— Какая? — спросил я.

— Вот эта, — он ткнул подбородком: «Пока договор не подписан…» — я своим тоже такую над дверью повешу. Чтобы в следующий раз, когда ко мне придёт какой‑нибудь большой с кнутом, они хотя бы вспомнили, что язык — не только для нытья.

Элленштейны приехали к вечеру.

Те самые, что зимой тихо писали: «мы за вами смотрим». Теперь смотрели не только через свитки.

Герб — олень. Плащи — потёртые, но ухоженные. Лица — не «мы сейчас решим мир», а «мы хотим убедиться, что нас завтра не спишут вместе с вами».

В зале им дали место сбоку. Между нашими и храмом.

— Дом Элленштейнов, — представился старший. — Меньший Дом. Северо‑восток.

— Запишем, — кивнул писарь. — Присутствуют как… — он на секунду задумался, — «заинтересованная сторона без права голоса».

— Голос у нас всё равно есть, — тихо сказал олень, садясь. — Даже если вы его не пишете.

— Без права решать, — поправил писарь.

— Решать вы уже начали без нас, — вмешалась бордовая. — Хорошо хоть на похороны пригласили.

Элленштейн перевёл взгляд на неё и чуть усмехнулся.

— Мы пришли не на похороны, — сказал он. — Мы пришли посмотреть, есть ли шанс, что весной следующего года не окажемся на вашем месте.

— Садись, — сказал я. — Книга у нас одна. Серии две.

Он не понял, но сел.

Вторая половина дня ушла уже не на «что мы отдаём», а на «как это выглядит так, чтобы Дом не превратился в вывеску».

Тут начался мелкий, мерзкий торг.

— Формулировка о статусе, — напомнил храмовый. — «Меньший Дом». Без приписок про «невозможность поглощения». Это корона не подпишет.

— Значит, пишем, — сказал я, — «любой пересмотр статуса меньшего Дома Райхеров возможен только при согласии короны, храма и самого Дома». Три подписи. Не одна.

Писарь поморщился.

— Это опять же… сложно.

Помолчал. — Но лучше, чем «никогда не поглотят». На это корона согласятся. Им нравится лишний рычаг.

— Нам нравится лишний щит, — отозвалась Элия.

— Смотря как им пользоваться, — заметил Марэн.

Мы складывали щиты и рычаги в одну подшивку. Стараясь, чтобы они не резали друг друга.

Где‑то в середине этого ада писарь вдруг поднял голову и сказал:

— Смотрите.

Мы подняли глаза.

Он держал лист с нашими, их и храмовыми ремарками. Там было много зачеркиваний, стрелок, пометок. Но сквозь всё это проступала странная конструкция.

Не «Дом растворён».

Не «Дом спасён».

«Дом привязан».

Привязан к храму. К короне. К самому себе. К волкам — тоже, но уже не исключительно.

— Это ещё не договор, — сказал он. — Но это уже не та яма, в которую вы шли. Это что‑то среднее. Неприятное. Живое.

— То есть можно выжить, но будет больно, — подвёл итог мастер.

— Добро пожаловать в реальность, — пожал я плечами.

В конце дня мы разошлись до утра.