Неприятно.

И одновременно — пугающе честно.

Утро вылезло из‑за стены как‑то нехотя. Я вылез вместе с ним. Организм ныл, как старый сервер после аварийного перезапуска, но в целом запуск прошёл успешно: глаза открылись, голова работала, договор в груди просто гудел на фоне.

Я спустился в библиотеку раньше всех. Даже Таля ещё не было — редкая привилегия. В зале висел тот самый хрупкий предутренний воздух, когда бумаги ещё не успели пропитаться чужими страхами.

У меня был план на день. Нормальный, аккуратный план:

разослать далеким ДОМам вежливые напоминания «вы нам должны», додавить маршрутку по восточным дорогам, не сдохнуть.

План продержался минут пятнадцать.

— Дух, — позвал от двери запыхавшийся вестник. — От храма. Ещё.

«Ещё» звучало тревожнее, чем «от храма».

— Они что, подписались на рассылку? — буркнул я, уже подходя.

Свиток был тоньше вчерашнего, но печать та же. Воск ещё тёплый — гнали быстро.

Таль, появившийся будто из‑под стола, хмыкнул:

— Они решили, что одного письма нам мало. Слишком много свободы для трактовок.

Хольгер подоспел через пару минут, расталкивая воздух сутаной и раздражением. Разломал печать, пробежался взглядом по строчкам.

Брови у него удались. Они сначала поднялись, потом сошлись, потом зависли в средней позиции «я что, опять попал в это дерьмо?».

— Ну? — не выдержал я. — Они отменили весну из‑за технических работ?

— Нет, — сухо ответил он. — Они прислали… наблюдателя.

— Мы это уже читали, — напомнил я. — «Направит своего…»

— Имя, дух, — перебил он. — Имя.

Он протянул свиток. Я прочитал аккуратную, слишком аккуратную строчку:

«…в лице старшего свидетеля храма, брата Марэна из Облачного Престола».

Я ничего не сказал. Потому что не понял.

Элия — поняла. Она влетела как раз вовремя, чтобы вырвать у меня свиток глазами.

— Марэн, — повторила она. Словно ругательство. — Только не он.

— Знаешь? — спросил я.

— Знаем, — ответил за неё Хольгер. — Это тот, кто десять лет назад раскопал три поддельные печати в западном кругу и устроил из этого пожар. — Он помолчал. — В прямом смысле.

— Он что, поджёг храм? — уточнил я.

— Он поджёг Дом, — мрачно сказал Таль, выходя из тени шкафов. — Тот, что думал, будто может тихо переписать пару договоров и никто не заметит. Храм заметил. В его лице.

Я посмотрел на строку ещё раз. Бумага не менялась. Имя всё такое же: «Марэн из Облачного Престола».

— То есть мы, — сказал я, — напугали храм бумажкой, и они прислали нам своего самого мерзкого аудитора.

— Самого честного, — поправил Хольгер.

— Самого опасного, — добавил Таль.

— Самого живучего, — мрачно закончила Элия. — Его тогда пытались сжечь вместе с Домом. Не получилось.

На секунду воцарилась тишина. Та самая, плотная, когда даже перо боится царапнуться о бумагу.

— Отлично, — выдохнул я. — Значит, у нас будет коллега.

— Ты называешь «коллегой» человека, который сжёг Дом за подделку печатей? — удивился Таль.

— У нас в компании тоже были такие, — пожал плечами я. — Их звали «внешний аудит».

Он приехал к полудню.

Я, если честно, ожидал старика. Сухого, морщинистого, с глазами, в которых лежит тысячелетняя усталость и слегка маниакальная любовь к порядку.

Марэн не был стариком.

Высокий. Ногами касался земли явно уверенно. Волос тёмных — мало, подстрижен очень коротко. Лицо выжжено ветрами и чем‑то ещё, что в этом мире заменяет кондиционеры и открытые дата‑центры. Возраст — где‑то между «слишком поздно, чтобы быть юнцом» и «слишком рано, чтобы списать его в легенду».

На нём была серая, простая, почти бедная мантия. На шее — печать храма, тяжёлая, потёртая. Во взгляде — тот самый холодный интерес человека, который приехал не утешать.

— Дом Райхеров, — сказал он, стоя во дворе так, словно это был его третий выезд за сегодня. Ни усталости, ни любования видами. — Я — свидетель храма.

— Мы — меньший Дом, — ответил Лотар официальным тоном, в котором всё ещё застревали осколки гордости. — Приветствуем вас под нашей крышей.

— Надеюсь, крыша крепкая, — сухо бросил Марэн. — Мне доводилось бывать в Домах, где она падала.

Я тихо кивнул про себя. Стиль понятен.

Бордовая дама стояла рядом с Лотаром, твёрдая, как своя собственная трость. Взгляд у неё был не ледяной — скорее, настороженный. Как у человека, который слишком хорошо помнит: храм умеет жечь не только свечи.

— Мы просили храм помощи в сохранении границ, — напомнила она. — Не в том, чтобы он пришёл считать наши камни.

— Я пришёл считать всё, — без намёка на улыбку ответил Марэн. — Камни. Печати. Слова. Людей. — Он перевёл взгляд, медленно, по двору. И, что меня неприятно удивило, почти сразу нашёл меня.

— Это и есть ваш дух? — спросил он.

Попал. Кто‑то в храме умеет читать не только наши письма, но и шепоток вокруг.

— Скорее, ваш, чем наш, — вставил Хольгер. Голос у него был ровный, но я видел, как под камнем лица ходят жилки. — Храм благословил договор.

— Я видел договор, — сказал Марэн. — И правки.

Я почувствовал, как в груди нить на секунду затянули потуже.

— И? — не удержался я.

Он посмотрел прямо. Неприятное чувство. Как будто твой код ревьюит человек, который помнит все версии до твоей.

— Ты оставил себе возможность уйти, — констатировал он. — И оставил Дому возможность выгнать тебя.

— Я оставил им возможность не превращаться в свой же договор, — отозвался я. — В моём мире так принято.

На лице Марэна что‑то едва заметно дёрнулось. Не раздражение. Скорее… любопытство.

— В твоём мире, — повторил он. — Мире, где боги молчат, а договоры не жгут людей.

— В моём мире, — сказал я, — бумага всё равно жгла. Только медленнее.

Он кивнул, словно поставил галочку в чьей‑то форме.

— Я буду жить в башне, — сообщил он Лотару так, как будто тот просил именно этого. — Ближе к узлу и к библиотеке.

— Башня занята, — машинально ляпнул я.

Все повернулись.

Лотар кашлянул.

Бордовая дама прищурилась так, что я почти услышал скрип.

— Занята, — повторил Марэн. — Кем?

— Духом, — сказала Элия, прежде чем кто‑то придумал более приличный ответ.

Марэн перевёл взгляд на неё. Я увидел, как он оценивает: кровь, осанка, слова. «Наследница». Слишком молодая, слишком упрямая.

— Тогда, — сказал он, — дух спустится ниже. Свидетель храма будет ближе к линии.

Вокруг заледенело. Лотар выпрямился, как будто из‑под ног убрали опору.

Вот оно. Первое столкновение. Не мечами. Привычками.

— Башня достаточно велика для двоих, — произнёс Лотар, чуть медленнее, чем следовало. — Дом Райхеров не откажет храму в высоте. Но и не станет выбрасывать своего духа на ветер.

Бордовая слегка качнула тростью. Не знак — отметка: «молодец».

Марэн смотрел молча. В этом молчании было гораздо больше, чем в любых руганях.

— Посмотрим, — сказал он наконец. — Как распределятся высоты. — И повернулся к воротам.

Его вещи — небольшой узел, походный подсвечник, крошечный жезл с символом храма — уже несли двое послушников. Своих.

Я понял важное: он приехал не один и не «в гости». Он приехал как кусок храма, официально вставленный в наш Дом.

Как агент. Как процесс в фоне.

— Ты хотел наблюдателя, — сказал Таль, когда мы провожали взглядом спины Марэна к башне. — Получи. С логированием каждого шага.

— Я хотел свидетеля, — поправил я. — Разница есть.

— Не для него, — вмешался Хольгер. — Он будет смотреть на всех одинаково. На нас. На волков. На тебя.

— Прекрасно, — сказал я. — Наконец кто‑то посмотрит на Нордвальдов не снизу вверх.

— Ты правда веришь, что он будет на нашей стороне? — тихо спросила Элия.

Я посмотрел на неё.

— У таких, как он, — сказал я, — только одна сторона. Сторона правил. Всё, что в них не лезет, он пытается поджечь.