— То есть ещё один человек, который увидит, насколько всё у нас криво, — мрачно заметил я.

— Прекрасно. Ещё один пользователь, который будет кричать в техподдержку.

— Если этот пользователь будет кричать на волков, — сухо заметил Хольгер, — я готов потерпеть.

Элия провела пальцами по краю стола. Бумага шуршала под её ногтями.

— Значит, весной у нас будут: мы, Нордвальды и храмовый наблюдатель, — перечислила она. — Весёлый совет на свежем воздухе.

— Полевой митап, — кивнул я. — Только вместо кофе — кровь.

— Прекрати, — поморщилась она. — У меня и так голова гудит.

— У всех, — вставил Таль. — Но, по крайней мере, теперь весна будет не только их спектаклем.

— Они быстро ответили, — снова вернулась к письму Элия. — Значит, им… стало интересно?

— Или стало страшно, что кто‑то другой первым ткнёт носом в эту кучу договоров, — сказал я.

— Храм не любит, когда его ставят перед фактом. Проще прийти раньше и сказать: «мы всё контролировали».

— Ты говоришь о храме, как о плохом начальнике, — заметила она.

— А я других не видел, — пожал я плечами. — Начальство везде одинаковое. Только антураж разный.

Она фыркнула, но читать письмо перестала. Села на стул, небрежно, как дома.

— Что дальше, дух? — спросила.

— Мы дождались ответа храма, отправили пакеты волкам. Что в твоём списке следующее?

Я посмотрел на угол стола. Список молча смотрел в ответ.

«Граница. Храм. Должники. Слова. Ответ Нордвальдам».

— Дальше — должники, — сказал я. — Те самые, что предпочитают делать вид, будто мы умерли ещё прошлой зимой.

— Восточные, — кивнул Таль. — И пара южных.

— Они далеко, — напомнила Элия.

— Тем лучше, — ответил я. — Далёкие должники меньше вовлечены в нынешний балаган. Им проще внезапно вспомнить про старую услугу и переслать пару телеграмм поддержки.

— Телеграмм? — переспросила она.

— Ну… писем, — поправился я. — Мне нужно увидеть их старые договоры. Все. И любые упоминания нашего Дома в чужих актах.

— Это неделя работы, — скривился Таль. — Я помню, как мы в прошлый раз искали один старый свиток…

— Тогда начни с тех, где стояла печать твоего дяди, — вмешалась Элия. — Он любил лезть в чужие дела и всё время хвастался, что «помогает меньшим Домам».

— Отлично, — сказал я. — Значит, половина этих меньших Домов нам теперь должны хотя бы пару вежливых фраз в сеть.

— Ты правда веришь, что кто‑то полезет ради нас в ссору с Нордвальдами? — скептически спросила она.

— Верю, — ответил я. — В людей, которые боятся, что завтра Нордвальды придут за ними по той же схеме. Никто так не любит «принципы», как тот, кто чувствует на шее поводок.

— В моём мире это называлось «создать коалицию тех, кому тоже страшно», — добавил я уже тише. — Большое героическое «нет» редко работает. Маленький общий «нам это не нравится» — иногда.

Вечером мы нырнули в архив должников.

Это была другая часть библиотеки. Не парадные полки с гербами и красиво разложенными кодексами, а нижние ряды, куда складывали всё, что не хотелось видеть каждый день.

Пахло старой кожей, пылью и чем‑то тухло‑тряпичным. Идеальное место для долгов.

— Вот, — проворчал Таль, подтаскивая к нам узкий стол, — восточные.

Он показал на одну сторону ряда.

— Там южные. Рядом — мелочь, у которой мы брали деньги и не спешили отдавать.

— Приятно знать, что мы не только жертвы, — пробормотал я. — Хоть где‑то вы — те самые неприятные партнёры.

— Были, — уточнил он. — Сейчас мы все в одной куче.

Мы раскатали первый свиток. Бумага шуршала так, будто стеснялась своего содержания.

— «Дом Райхеров обязуется оказать поддержку Дому Элленштейнов в деле урегулирования спора с их северным соседом…» — бормотал я, пробегая глазами строки.

— «…предоставив временное укрытие для людей и имущества… за что Дом Элленштейнов признаёт себя обязанным в случае угрозы чести и владений Дома Райхеров выступить…» — Стоп, — ткнул я пальцем. — Вот это.

— «…в пределах своих сил и возможностей», — прочитал вслух Таль. — Это стандартная оговорка.

— Стандартная — да.

Я присмотрелся. Но тут дальше приписка. Мелким почерком.

— «…под страхом потери лица и доброго имени в кругу Домов востока».

— Ох, — хмыкнул Таль. — Это писал не храмовник. Это писал наш юрист.

— Молодец у вас был юрист, — уважительно сказал я. — Это не просто «мы должны, если захотим». Это — «если мы откажемся, нас выкинут из приличного общества».

— Они другие, — отмахнулась Элия. — Им до нас…

— До тех пор, пока Нордвальды не придут к ним с теми же формулировками, — перебил я. — И тогда у нас на руках будет бумага, которую можно будет им показать: «помните, как Райхеры вас когда‑то вытаскивали? Сейчас ваш ход».

— И если они откажутся — потеряют «лицо и доброе имя», — мрачно добавил Таль. — Восток это не любит. Придётся хотя бы делать вид, что помогают.

— А нам хватает и вида, — кивнул я. — Если в сеть полетит с десяток писем «мы обеспокоены положением Дома Райхеров» от разных сторон, Нордвальдам придётся играть аккуратнее.

— Ты превращаешь наш ад в чью‑то рассылку, — заметила Элия.

— Я превращаю ваш ад в чат, где волкам нельзя говорить, что они «просто проходили мимо», — отозвался я. — Бумага — это больно. Особенно, когда ею тычут в морду.

Мы работали долго.

Находили ещё подобные мелкие зацепки. Где‑то Райхеры выступали третьей стороной в чужом споре, где‑то давали деньги, где‑то — людей, где‑то предоставляли склады. Везде — маленькая приписка: «Дом, получивший помощь, признаёт…».

— Твой дядя был не таким дураком, как я думал, — буркнул Таль. — Он просто слишком любил играть в долгую, не рассчитав, что долгие игры тоже заканчиваются.

— Или не успел собрать урожай, — сказал я.

— Мы собираем сейчас.

— У тебя есть уверенность, что эти Дома всё ещё… существуют? — осторожно спросила Элия.

— Некоторые — да, — сказал Таль. — Про восточных точно. Южные… могли сменить имя, но печати — те же.

— Значит, будем стучаться, — решил я. — Письмами. Много. С вежливым напоминанием: «мы помним».

— Ты всё время говоришь «мы», — заметила она вдруг.

Я моргнул.

— В смысле? — Раньше ты говорил «вы», — напомнила Элия. — «Вы подписали ерунду», «ваши договора». А теперь — «мы будем стучаться».

Я пожал плечами. Лёгко хотел сделать, не вышло. Внутри что‑то чуть скрипнуло.

— Так удобнее писать, — сказал я. — «Мы, Дом Райхеров», и всё такое.

— Удобнее не только писать, — тихо отозвалась она, но дальше копать не стала. И слава богу.

Ночь подкралась, как дедлайн — невозмутимо и по расписанию.

Свечи догорели до половины, глаза писарей стали похожи на красные печати.

Я отпустил всех спать, сам ещё немного посидел над схемой.

Сеть договоров в моей голове уже перестала быть просто жуткой паутиной. В ней начали вырисовываться кластеры, узлы, точки, по которым можно ударить.

«Весенняя проверка» была одним таким узлом. «Старые долги» — другим. «Слова внутри Дома» — третьим.

И где‑то отдельно мигал новый огонёк: «наблюдатель храма».

Посторонний глаз, которого я не заказывал, но уже получил.

Осталось надеяться, что он будет смотреть не только на нас.

Когда я наконец добрался до башни, ночь была почти прозрачной. Звёзды висели над замком, как холодные гвозди.

Во дворе кто‑то зевал на посту. Кухня утихла, только иногда звякала в глубине посуды.

В комнате было холодно, но кровать — всё ещё моей. Я рухнул, не раздеваясь, уткнулся в жёсткую подушку.

Нить договора в груди гудела тихо, как сервер ночью.

Где‑то далеко по линиям уже бежали наши письма к востоку. Где‑то в храме кто‑то ругался, что его подняли ради какого‑то «меньшего Дома». Где‑то в чужом замке волки читали наш ответ и пытались решить, на кого сначала заорать: на нас или на храм.

Весна всё ближе. Пакеты в сети полетели.

А я, айтишник из Екатеринбурга, лежал в башне чужого Дома и впервые за долгое время чувствовал, что мои письма реально решают, кто доживёт до следующего сезона.