— «работа по погашению долгов не может осуществляться без письменного согласия человека и не превращает его в собственность кредитора»;

— «брачные союзы с участием наследницы не могут быть предметом прямых условий договора».

— Иными словами, — глухо сказала бордовая, — мы остаёмся Домом. Но с ценой.

— Любой Дом платит цену, — отозвался писарь. — Вопрос — чем.

Все молчали.

— Дом Нордвальдов, — спросил писарь, — вы готовы подписать эту версию?

Младший Нордвальд провёл пальцами по краю стола. Лицо — закрытое. Взгляд — острый.

— Пункты о людях, — сказал он, — мы принимаем с оговоркой, что корона ещё скажет своё слово.

Пункты о земле и долгах — считаем допустимыми.

Пункты о невозможности одностороннего поглощения… — пауза, — неприятны. Но… — усмехнулся, — мы не хотим остаться в истории теми, кто первый шантажировал корону границей.

Он посмотрел на храмовых.

Потом на Элленштейна, который не отвёл глаза.

Потом — на наши тряпки на стенах.

— Дом Нордвальдов, — произнёс он наконец, — готов подписать договор в предложенной редакции.

Храмовый, тот что постарше, кивнул.

— Храм, — сказал он, — видит в этом договоре не идеал, но шаг от самоуправства к правилу. Мы согласны быть свидетелями и хранителями.

Писарь перевёл взгляд на нас.

— Дом Райхеров? — спокойно спросил.

Вот он. Момент, ради которого строилась вся эта нелепая конструкция.

Лотар встал. Держался за трость. Трость держала его.

— Мы… — начал он — и осёкся.

Бордовая подставила плечо. Не показушно — просто привычка.

— Мы не согласны со многим, что здесь написано, — сказал он. — Но мы согласны с тем, что хуже, чем было, — уже не должно быть.

Он перевёл взгляд на Элию, на Райн, на повариху, на старшего стража. — Мы подписываем не потому, что верим волкам или короне. Мы подписываем, потому что наконец видим, под чем именно ставим имя.

Он кивнул писарю:

— Дом Райхеров готов подписать.

— Запишем, — сказал тот.

— Подожди, — вмешался я.

Все повернулись.

— Прежде чем вы начнёте, — сказал я, — одну вещь надо проговорить вслух.

Писарь нахмурился, но кивнул:

— Кратко.

— Этот договор, — я поднял свиток, — не спасает нас. Он только оттягивает момент, когда нас можно будет сожрать без лишних вопросов.

Я говорил ровно. Без истерики. — Для кого‑то здесь это «победа». Для меня — это «отложенная смерть» с шансом её перехитрить.

Я повернулся к нашим. — Если вы думаете, что после подписи можно выдохнуть и лечь спать, — ошибаетесь. После подписи всё только начнётся.

— Это не помогает, дух, — буркнул мастер.

— Это честно, — отрезал я. — Я не хочу второй раз строить Дом на иллюзии.

Писарь вздохнул:

— Зафиксируем в протоколе, — сказал он. — «Домовой дух Дома Райхеров выражает сомнение в окончательном характере договора».

— Обязательно, — хмыкнул младший. — Это же будет прекрасная цитата для будущих бунтарей.

— Это будет прекрасная напоминалка для будущих лентяев, — парировала бордовая. — Чтобы не думали, будто бумага за них всё сделает.

Подписи ставили по очереди.

Сначала — Лотар. Рука дрожала, но имя вывел полностью.

Потом — бордовая.

Элия.

Райн.

Мастер.

Повариха — отдельно, рядом, как «свидетель от людей». Писарь не возражал: так даже интереснее для архива.

Дом Нордвальдов — младший и его юрист.

Храм — оба свидетеля.

Корона — подпись писаря с формулой: «по поручению и с правом дальнейшего утверждения».

Марэн подписал не договор. Он поставил свою под отдельным листом:

«Свидетельствую, что Дом не был лишён воли при заключении настоящего договора».

— Это ваш внутренний фокус? — спросил я.

— Это моя страховка, — ответил он. — Чтобы никто в храме потом не сказал: «они были под мечами, это всё не считается».

Когда перья оторвались от бумаги, в зале стало как‑то пусто.

Как после грозы, которая всё равно где‑то рядом.

— С этого момента, — официально объявил писарь, — Дом Райхеров — сохранённый меньший Дом под особым надзором короны и храма.

Дом Нордвальдов — Дом, разделивший с ним ответственность за север.

Храм — свидетель.

Архив — открыт.

Он аккуратно свернул свиток, капнул на печать воском, впечатал корону.

Щёлк — решётка, которой мы так боялись, захлопнулась. Но не на шее. Вокруг.

— Поздравляю, — сухо сказал младший Нордвальд. — Вы остались Домом.

— А вас, — так же сухо ответила бордовая, — поздравляю с поводком.

Он усмехнулся.

— Поводки — тоже рвутся, — заметил он.

— А Домы — умирают, — ответил я. — Посмотрим, кто первым.

Он протянул мне руку.

— До новых встреч, дух, — сказал. — Уверен, вы ещё много раз будете писать про нас в свои отчёты.

— И вы — в моих, — отозвался я, пожимая. — Уверен, вы ещё много раз будете нарушать этот договор.

— И вы, — парировал он.

Мы оба улыбнулись. Без тепла. Но с признанием: эта игра теперь — надолго.

Когда волчий кортеж выехал из двора, снег под копытами хрустнул как‑то особенно громко.

Храмовые задержались на день. Писарь — на ночь. Элленштейны остались ещё на пару, отогреться и «посмотреть, как вы будете жить с этим».

Я вышел во двор.

Тряпки с надписями болтались на ветру.

Старая: «Пока договор не подписан…»

Новая, дописанная стражем: «Если нас продадут после этого — это будет их выбор, а не наше молчание».

Я посмотрел на первую, потом на вторую.

— Теперь, — сказал я вслух, — придётся придумать третью.

Повариха, проходя мимо с вёдрами, фыркнула:

— Придумаешь, — сказала. — Ты ж у нас главный по словам.

— Не хочу, — честно сказал я. — Я бы лучше был главным по спокойствию.

— Поздно, — отрезала она. — Ты уже вписался.

Вечером мы снова сидели в зале. Но уже без чужих.

Папка с договором — на столе. Рядом — наш внутренний лист «не отдадим», исписанный и исцарапанный.

— Ну что, — сказал мастер, — мы… выжили?

— Мы отложили смерть, — поправил я. — С шансом на жизнь.

— Ты умеешь испортить любой праздник, — вздохнула Элия.

— Это не праздник, — сказал Марэн. — Это… начало испытательного срока.

Все посмотрели на него.

— Для храма, — добавил он. — Для короны. Для волков. И для нас.

Он глянул на меня. — Я останусь.

— Храм не злится? — удивился Хольгер.

— Храм злится, — признал он. — Но ему нужен глаз здесь. А я уже всё знаю. С нуля кого‑то другого втыкать — дороже.

Я усмехнулся.

Шторм, если это был шторм, прошёл.

Бумаги сложены. Печати поставлены. Волчьи плащи скрылись за перелеском. Храмовые молитвы ушли в своды.

И стало ясно: самое противное только начинается.

Первой взорвалась кухня.

Не в смысле «котёл». В смысле — разговоры.

— А чего это мы им пол‑поля отдали, а, — размахивал ложкой один из младших поваров. — Я там, между прочим, девку себе присматривал.

— Девка тебе ноги оторви, — отрезала повариха. — Поле ей отдали, а не тебя. Сама решит, где жить.

У двери двое стражей обсуждали почти то же самое, только грубее.

— Говорю тебе, — повторял первый, — это всё красиво до первой проверочки. Придёт осенью какой‑нибудь их дружок, скажет: «а давай‑ка ещё вот эту избушку в счёт долга». И начнётся.

— А до этого что, не было? — мрачно отвечал второй. — Разница в том, что теперь хоть написано, что нельзя. Раньше — вообще всё по понятиям.

Я слушал, проходя между ними, и думал: этот гул — важнее, чем вчерашние речи.