В какой‑то момент я просто устал держать всё это в фокусе.

Сервер в голове тихо сказал: «shutdown», и мир наконец вырубился.

Границы почти всегда выглядят скучно. Настоящие — тоже.

Я понял это утром третьего дня, когда стоит только немного вылезти из бумажной норы — и мир напоминает, что он не обязан подстраиваться под твои таблицы.

— Ты поедешь, — сказал Райн.

Это было не «может быть», не «если захочешь». Просто факт. Как снег в марте.

— Куда? — на всякий случай уточнил я. — В Нижние? На море? В отпуск?

— На мельницу, — ответил он.

А, ну да. Отпуск у нас теперь такой.

С утра библиотека была битком: писари, Таль, Линда, Хольгер с мрачным лицом «я уже пожалел, что родился». В центре стола — свежие отметки: гонец от Нордвальдов принёс короткое, липкое «мы получили, ответим позже». Перевод: «мы думаем, как вас обойти».

— Они тянут, — констатировал я. — Значит, нервничают. Неплохо.

— Неплохо — это когда они сгорают, — буркнул Таль. — Но до этого ещё копать и копать.

Райн дождался, пока обсуждение выдохнется, и сказал тихо, так, чтобы услышали только мы втроём — он, я и Элия:

— Мельница. Сегодня.

— Я уже отправил людей, — напомнил я. — Зачем тебе там я?

— Потому что люди увидят «пустую хибару у ручья», — сказал он. — А ты — бумагу в воздухе. Ты же всё время об этом орёшь.

Он был прав. Ненавижу, когда они учатся.

Элия задумчиво постучала пальцами по столу.

— Мельница — слабое место, — сказала. — По бумагам — наше. По факту — ничьё. Идеально для чужой «помощи». — Она перевела взгляд на меня. — Я поеду тоже.

— Ты поедешь… — осторожно начал Таль.

— …как тот, чья подпись стоит на половине новых бумаг, — отрезала она. — Если там что‑то случится, лучше я увижу своими глазами.

— А храм? — вставил Хольгер.

— Храм уже прислал нам глаза, — сухо заметил я. — Ты спрашивал?

— Не успел, — поморщился он. — Он успел сам.

Ответ пришёл в виде тени на пороге. Без стука. Без фанфар.

— Я еду с вами, — сказал Марэн.

Конечно.

Состав экспедиции выглядел как плохая шутка.

Я — айтишник‑демон с пером.

Райн — воин, которому эта вся канцелярия уже снится.

Элия — наследница, цепляющаяся за Дом, как за утопающий шкаф.

Пятеро стражников.

Двое писарей — один из людей Таля, одна Линда, у которой глаза горели так, будто её звали на праздник.

Храмовый свидетель, который лучше всех знает, как горят дома.

— Чего не хватает? — спросил я вслух, когда мы уже выезжали из ворот.

— Шута, — мрачно сказал один из стражников.

— Он уже здесь, — буркнул Райн и кивнул на меня.

Лошадь у меня была, кстати, ничего так. Серая, терпеливая, с выражением лица «я переживу и это». Мы с ней нашли общий язык с первого пинка по стремени.

— Ну что, коллега, — пробормотал я, устраиваясь в седле. — Пойдём смотреть на чужие дыры.

Замок остался позади. Стены — камнем, гербы — пятнами. Дорога сперва была приличной: утоптанная, с камнем по бокам, следы телег.

Потом стала той самой «восточной дорогой», о которой ругались вестники: грязь, корни, колея, которая пытается свернуть тебе ногу.

— Это, — заметил я, — очень точная метафора ваших договоров.

— Если ещё раз вслух скажешь «договор», лошадь под тобой сдохнет, — предупредил Райн.

Лошадь согласно фыркнула.

Мы ехали молча. Лес вокруг был не страшным — обычным, полосатым: стволы, солнечные пятна, сухие ветки. Но за каждым поворотом мне мерещились скобки, в которых спрятаны условия.

— Ты нервничаешь, — вдруг сказал рядом Марэн.

Он держался в седле легко, будто родился уже верхом.

— Я всегда нервничаю, когда выезжаю из зоны Wi‑Fi, — ответил я.

— Из чего?

— Из места, где есть библиотека, — перевёл. — Там я хотя бы примерно вижу, что нас убивает. Здесь — только догадываюсь.

Он не улыбнулся.

— Лес — честнее, — сказал он. — Он убивает без бумажки.

— А Домам нужна бумажка? — спросил я.

— Домам нужна легенда, — ответил он. — «Они сами виноваты», «так сложилось», «мы были вынуждены». Бумага это делает красивее.

— Мельница — тоже легенда? — вмешалась Элия. Она ехала чуть впереди, но слышала нас отлично. — Маленькая, скучная легенда о том, как мы забыли один закоулок своей земли?

— Мельница — это вопрос, — сказал Марэн. — Кто первым поставит там свою печать.

Мельница оказалась не таинственным проклятым местом, а просто… старой.

Серый дом с покосившейся крышей. Крыло колеса обломано, само колесо заросло мхом. Ручей под ним всё ещё бежал — с тонким, упрямым шумом. Вода лениво ударялась о камни, будто тоже устала крутить чей‑то бизнес.

Трава вокруг была примята. Не свежо, но и не прошлогодняя. В паре мест — чёткие следы копыт.

— Не наши, — сразу сказал один из стражей. — Мы тут лет пять не ставали.

— Значит, чьи‑то, — резюмировал я. — Кто‑то уже считает это место чужим.

— Или ничьим, — добавил Марэн. — А ничья земля — лучшее место для греха.

Он спешился первым. Шаг его по земле был лёгким, как у человека, который всегда готов уйти, если что.

Мы разошлись веером. Стража — к кустам и деревьям, искать следы. Райн — к ручью, проверить брод. Писари — сзади, держать перо наготове.

Я пошёл к стене мельницы.

Облупившаяся штукатурка. В трещинах — прошлогодние пауки. Никаких знаков, никаких видимых печатей. Снаружи — просто забытый Богом и Домом дом.

Но Дом — помнил.

Внутри, где‑то за камнем, нить в груди дрогнула. Тут проходила линия. Старая, тонкая, но живая.

— Тут есть договор, — сказал я вслух. — Старый.

— На что? — отозвался Таль бы, если бы был с нами. Вместо него спросил Марэн:

— Чей?

Я закрыл глаза, положил ладонь на камень.

Мир на секунду потускнел. Шум ручья отодвинулся, как выкрученный на минимум звук. Остались только тихие, еле слышные шорохи линий.

По этой земле проходило обязательство. Длинной фразой, с завитушками.

«Дом Райхеров обязуется поддерживать и содержать мельницу на восточном рубеже своей земли…»

«…в обмен на право взимать часть помола…»

«…и использовать её как опорный дом для стражи при угрозе с востока».

— Опорный дом, — произнёс я. — Для стражи. Вы когда‑нибудь тут размещали стражу?

— Лет двадцать назад, — откликнулся один из стражников. — Тогда ещё мой дед тут стоял. Потом угрозы ушли южнее.

— Угрозы никогда не уходят, — пробормотал Марэн. — Они просто смещают акценты.

Я продолжил вслушиваться. В договор вплеталось ещё что‑то, тоньше, почти стертое.

«…ни Дом Нордвальдов, ни его вассалы не имеют права ставить свои знаки на стенах мельницы и требовать с неё долю, пока Дом Райхеров платит по старым обязательствам».

— А‑а, — выдохнул я. — Вот где собака порылась.

— Что? — Элия подошла ближе. Лошадь оставила чуть в стороне, подошла пешком, осторожно обходя валяющиеся доски.

— Здесь прямо написано, — постучал я по стене, — что волки не имеют права лезть на эту мельницу. Пока вы «платите по старым обязательствам».

— А мы… — Она осеклась. — Мы перестали платить?

— Вы перестали содержать дом и держать тут стражу, — кивнул я. — Для системы это то же самое. Мельницу бросили. Значит, обязательство повисло.

— И волки получили лазейку, — мрачно сказал Райн, подходя от ручья. — Чисто, по‑ихнему.

— Кто‑нибудь видел их знаки? — спросил Марэн.

Стражник, тот, что осматривал кусты, кашлянул.

— Там, — мотнул он головой.

На задней стене, почти у земли, где никто нормальный не стал бы ставить символ, в тени подгнившей балки, лежал кусок выжженной глины. Крошечный. Но на нём чётко темнел отпечаток волчьей головы.