— К храму ушло, — сухо констатировал Таль. — Теперь они там будут чесать головы, как им на это отвечать так, чтобы не выглядеть ленивыми.

— А второй? — Вон он. Столб с волчьей головой.

— Как мило, — пробормотал я. — Свой собственный выделенный канал для любимого поставщика.

Столб с вырезанной волчьей мордой выглядел… аккуратно. Слишком аккуратно. Ни одной сколы, ни пятна. Печати свежие, линии — плотные.

От него в потолок шло сразу несколько жирных пучков нитей.

— Там не только наши договоры, — усмехнулся Таль, заметив мой взгляд. — У Нордвальдов сеть разветвлённая. Некоторые Домы вообще считают этот столб своим другим алтарём.

— Прекрасно, — сказал я. — Значит, если они облажаются, смотреть будет много кто.

Я вложил второй свиток в выемку, где уже темнел налёт от множества касаний.

Нить в груди снова вздрогнула, но по‑другому.

Если храм отзывался ровно, как старый сервер, принявший новый запрос, то волчий канал отозвался чем‑то нервным. Как будто на том конце кто‑то сидел и не отрывал взгляд от линии. Или лапу.

Тот же всплеск видения — только грязнее. Толстые жгуты, от которых отростками шли связи к другим Домам. Несколько — вверх, к королю. Один — к храму, но чуть в стороне от центрального их столба. Владельцы «особых условий».

По этим толстым линиям шли импульсы — быстро, рвано.

Я не слышал слов, но ощущал смысл: требования, напоминания, намёки, указания.

И вот наш пакет влетел в этот поток — крошечный огонёк, несущий бумагу и печать.

Его подхватило, поволокло, а потом, на границе чего‑то особенно плотного, он словно упёрся.

На том конце явно не ожидали входящий именно сейчас. Там на миг произошло маленькое светомузыкальное ДТП.

— О, — вырвалось у меня.

— Что? — Таль напрягся.

— Они… — я поискал образ, — уронили кружку.

— Что?

— Он не понял.

— Письмо пришло не туда, куда они планировали?

— Нет.

Я оторвал руку, привёл дыхание в порядок.

Просто кто‑то на том конце думал о чём‑то другом. А тут — мы.

— Хорошо, — медленно сказал Таль. — Значит, ты их удивил дважды за день. Мне становится тебя даже жалко.

— Почему?

— Потому что теперь они точно запомнят твой вкус, дух.

Меня передёрнуло.

Сети я не боялся — это была всего лишь система. Я боялся тех, кто научился ею пользоваться так, как у нас научились пользоваться юристами.

— Ладно, — выдохнул я. — Пакеты ушли. Теперь — к следующей задаче.

— «Подождать и посмотреть, что прилетит в ответ», — кивнул Таль. — Самое неприятное состояние.

— Я привык, — сказал я. — У нас так жили месяцами. Только вместо волков были клиенты, а вместо храмовников — начальство.

Он хотел что‑то спросить, но нас прервал удар колокола где‑то над головой.

Глухой. Тяжёлый. Первый.

Дом просыпался окончательно.

И с ним — наша весна, каждый день которой теперь был помечен: «ожидание ответа».

Дальше началась рутина.

Страшное, но нужное слово.

Мы вернулись в кабинет.

Я ещё раз прошёлся взглядом по нашим таблицам границ. Там уже было больше пометок, чем чистого места.

У каждого «участка» — свои стрелочки: кто отвечает, какие уже есть договоры, что можно подложить в сеть как факт.

В углу я приписал: «вестники: сколько своих, сколько чужих троп».

Линда по‑прежнему бегала между кухней и библиотекой.

К обеду она принесла очередной пакет слухов:

— Говорят, — взахлёб выдала она, — что волк сбежал, как будто его за хвост прищемили. И что наш господин «держался ровно». И ещё — что храм скоро нас совсем бросит, потому что «Нордвальдам ближе».

Я отложил перо.

— Последнее — кто сказал?

— На дворе, — она пожала плечами. — Стража. Старшие. «Старший Дорен сказал младшему, а тот — всем».

— Старшие Дорены всегда всё знают, — мрачно хмыкнул Райн, появляясь в дверях. — Особенно то, чего боятся.

— Ну вот, — резюмировал я. — Мы им шлём письмо, чтобы храм хотя бы выглядел неравнодушным, а они тут уже сами себе объявили приговор.

— Людям проще ждать удара сверху, — сказал Райн. — Чем признать, что сами могут что‑то сделать снизу.

— Тогда нам придётся их разочаровать, — вздохнул я. — Но не сразу. Сначала — граница.

— Там всё плохо? — хмыкнул он.

— Там всё, как везде, — ответил я. — Пара мест, где вы сильны. Пара — где очень слабые. И одна старая мельница, про которую все забыли, но по бумагам она до сих пор в вашей зоне ответственности.

— Мельница? — он нахмурился. — Там уже лет пять как никто не живёт.

— Тем лучше, — сказал я. — Пустые места любят превращать в аргумент. Скажут: «вы же сами не пользуетесь, чего вам жалко отдать под нашу охрану».

— Им действительно не жалко, — буркнул он. — Но ты, видимо, против.

— Я против того, чтобы сдавать даже гнилую доску без чёткой бумаги, — отрезал я. — Если уж отдавать — так, чтобы за каждую щепку вам потом платили. Иначе они из этих «мельниц» насобирают себе коридор до ваших ворот.

Он помолчал, переваривая. Потом кивнул.

— Я возьму людей и схожу сам, — сказал он. — Посмотрю, что там.

— И возьмёшь с собой кого‑то, кто умеет писать, — добавил я. — Не просто смотреть. Нам нужны не впечатления, а отчёт.

— Ты всех хочешь превратить в писарей, — проворчал он.

— Я хочу, чтобы у вас было чем махать, кроме мечей, — ответил я. — А мечи — на крайний случай.

— Ладно, договорились, — он развернулся к двери и вдруг обернулся: — Ты сам когда‑нибудь был на границе?

— В моём мире? — я усмехнулся. — Каждый день. Между «своим временем» и «чужой задачей».

— Это не то, — отмахнулся он. — Я про настоящую.

— Нет, — сказал я. — Но, видимо, придётся. Позже. Когда начнутся настоящие игры.

Он ушёл, а я снова уткнулся в бумагу.

Так день и провалился в чернила.

Храм. Граница. Должники. Слова.

Четыре столпа моего маленького личного ада.

Ближе к вечеру в дверь ввалился гонец — уже другой, взъерошенный, с пылью на плаще.

— Храм, — выдохнул он, вытаскивая свиток из‑за пазухи. — Быстрый ответ.

Таль чуть не выронил перо.

— Быстрый? — переспросил он. — Они что, вспомнили, что существуют?

— Видимо, мы их действительно задели, — сказал я.

Свиток был аккуратный, плотный. Воск — с тем же символом, что я видел на столбе.

Когда Хольгер, которого срочно позвали, разломил печать, по комнате прошёл лёгкий холодок.

Будто кто‑то открыл окно туда, где ругаются боги и юристы.

Храмовник читал молча. Лицо у него медленно менялось.

Сначала — скепсис.

Потом — интерес.

Потом то самое странное выражение «и смех, и грех».

— Ну? — не выдержал Таль. — Они нас послали или прижали к груди?

— Они… — Хольгер помедлил, — сделали то, что всегда делают, когда им лениво разбираться самим.

— То есть?

— Скинули всё на комиссию, — перевёл я.

— Точно, как у нас.

— Почти, — он протянул свиток мне. — Смотри сам.

Текст был гладкий, как зеркало.

«Храм благодарит Дом Райхеров за доверие», «разделяет вашу обеспокоенность возможными злоупотреблениями святыми договорами», «считает важным проследить, чтобы старшие Домы не пользовались своим положением вопреки воле святых».

И главное: «для проверки изложенного храм направит своего наблюдателя на весеннюю проверку границ, дабы убедиться в чистоте намерений всех сторон».

— Наблюдателя, — повторил я. — То есть своего человека.

— С глазами, ушами и печатью, — подтвердил Хольгер. — Они не станут письменно обвинять Нордвальдов. Но и просто так им теперь не дадут шагать.

— То есть мы их заставили оторвать задницы от лавок, — подвёл я.

— Уже достижение, — согласился Таль. — И дали Нордвальдам ещё одного ненавистного свидетеля. Они не любят, когда за ними смотрят сверху.

— А кто будет этим наблюдателем? — спросила из дверей Элия. Она вошла тихо, но глаза у неё горели.

— Тут не написано, — развёл руками Хольгер. — Но, зная наших, это будет кто‑то… с большим стажем. И усталым лицом.