— «Тень слишком большого» — это красиво, — признал я. — Писарь у них с фантазией.

— Дальше они клянутся молиться, — поморщился Таль. — И нам, и Нордвальдам, и вообще всем.

— Молитвы — это не люди и не зерно, — буркнул Райн.

— Молитвы — это слова, — возразил я. — Слова, которые летят по сети. Чем больше таких «молитв» вокруг нашего Дома, тем сложнее потом сказать: «никто не знал».

Элия слушала молча. Сжимала пальцами край стола, так, что костяшки белели.

— Это… помогает? — спросила она наконец. — Или мы просто собираем красивые жалости?

— Помогает, — ответил Марэн.

Он появился так же тихо, как обычно. Храмовые умеют материализоваться между полок, как баги в релизе.

— Чем? — скептически спросила бордовая дама, которая всё чаще приходила в библиотеку «просто посмотреть». На нас. На бумаги. На то, как Дом ещё дергается.

Марэн взял свиток у Таля, бегло прочитал, как человек, у которого в голове уже есть карта всех Домов.

— Помогает тем, — сказал он, — что если весной Нордвальды решат перейти черту открыто, это будет не только ваш спор. Это будет спор, в который втянуты имена свидетелей. Храм не любит, когда его ставят в положение «или мы признаём, что нам плевать, или вмешиваемся».

— А сейчас вам не плевать? — не удержался я.

Он посмотрел спокойно.

— Сейчас нам любопытно, — ответил он. — Это уже шаг.

Я кивнул. По‑своему честно.

Мы разложили свитки по столу, как карты. Восток. Юг. Пара маленьких Домиков с краёв, которые написали: «мы ничем не можем помочь, но мы видим». Кто‑то добавил: «если Нордвальды доберутся и до нас, мы тоже попросим вас вспомнить».

Я обвёл пальцем круг.

— Это и есть наша коалиция тех, кому тоже страшно, — сказал я. — Никто из них не готов умереть за нас. Зато все готовы немного понервничать за себя. Нам этого хватает.

— Пока — да, — хмыкнул Таль. — Потом, когда запахнет дымом, половина разбежится.

— Мне и половины хватит, — отозвался я. — В войне бумаг не нужно большинство. Нужно меньшинство, достаточно громкое, чтобы его нельзя было выкинуть в корзину незаметно.

Райн поморщился.

— Ты говоришь так, будто всё это — игра письмами, — сказал он. — А весной придут люди. С мечами.

— Придут, — согласился я. — Поэтому мы и делаем так, чтобы каждый их шаг по нашей земле заранее звенел в сети: «вторжение». Чтобы любой их «случайный манёвр» пересекал не только траву, но и строчки договоров.

— Ты надеешься, что это их остановит? — спросила бордовая.

— Я надеюсь, что это заставит их ошибиться, — ответил я. — Останавливали волков в моей жизни только ошибки. Их. И чужие крики.

Она хмыкнула.

— Ты отвратителен, дух, — сказала почти ласково. — Но полезен.

Днём пришла первая настоящая «обратка».

Не из храмов. Не от Домов. Из грязи.

Вестник ввалился в узел почти на бегу, так, что я едва успел оторваться от стола.

— С восточных троп, — выдохнул он, вытаскивая свиток из кожаной сумки. — Срочно. На заставу.

— Нашу? — уточнил Райн.

— Там дорога, — добавил вестник. — И люди.

Свиток был грязный, краешки — промятые, как будто его писали на колене. Запах пота, дыма и мокрой шерсти.

Я разломал печать. Чужая рука, грубый почерк:

«Застава. Замечены люди с волчьими метками. Ночуют в лесу ниже по склону. Разведка. Нас трое. Дерёмся — умрём. Отходим к дому. Ждём. К.»

Та же «К», что на клочке в мельнице.

— Ну вот, — тихо сказал я. — Наш неизвестный пользователь снова в системе.

— Они уже у наших ворот, — выдохнула Элия.

— Нет, — покачал головой Райн. — У заставы ещё есть склон. И лес. И ночь.

— Они пришли посмотреть, — спокойно сказал Марэн. — Что вы сделали с их лазейкой.

— И увидят, что мы закрыли мельницу и подняли заставу, — добавил я. — Если не дебилы.

— Они не дебилы, — отрезал Райн. — Они просто волки.

— Тем хуже, — заметил Таль. — Дебилы хотя бы умеют отвлекаться.

Мы переглянулись.

— Поедем, — сказала Элия.

— Ты — нет, — одновременно сказали я и Райн.

Она вспыхнула.

— Это моя граница.

— И мой участок, — ровно сказал Райн. — И мой Дом, если что, первым туда приляжет. Ты останешься здесь. Чтобы было кому встречать бумаги, если мы не вернёмся.

Аргумент был отвратительный, но рабочий.

Элия сжала губы.

— Хорошо, — сказала. — Но если вы там всё сломаете, я это в договорах поправить не успею.

— Постараемся ломать аккуратно, — пообещал я.

Мы выехали втроём: я, Райн и Марэн. Плюс дюжина стражников. Не парад. Рабочая группа.

Лес на пути к заставе уже казался знакомым. Ничего хорошего. Привычка — это такой же баг, как и лень.

— Ты опять нервничаешь, — заметил Марэн.

— Я еду в место, где могут быть вооружённые волки, — ответил я. — Когда я не нервничаю — вот тогда бейте тревогу.

— Боишься за жизнь? — уточнил он.

Я подумал. Честно.

— Боюсь за проект, — сказал я. — За жизнь — по инерции.

Райн усмехнулся.

— Ты говоришь, как наш мастер каменоломни, — бросил он. — «Если завалит штольню — хрен с ним, с нами. Жалко породу».

— У каждого свои приоритеты, — пожал я плечами.

Заставу мы увидели издалека. Дом сидел на склоне, как зверь в засаде. Дымок из трубы тонкий — значит, внутри кто‑то есть. Вокруг — лес, тот самый, в котором где‑то ниже по склону ночевали люди с волчьими метками.

— Строй, — коротко скомандовал Райн.

Стража перестроилась, как вода в узком русле: часть вперёд, часть — веером по бокам.

— Без герба, — напомнил я.

— Знаю, — буркнул он. — Мы не хотим заранее кричать, кто мы такие.

Марэн ехал чуть позади. С виду расслабленный. На деле — глаза цепляли каждую тень.

Подъехали к дому. Дверь приоткрылась, показалось знакомое лицо.

Тот самый «К».

Мужик лет тридцати с лишним. Не в домовой форме — в серой, бесформенной куртке, обшарпанной, как сам дом. Лицо — обветренное, щетина, глаза прищурены. Взгляд — оценивающий, как у тех, кто привык первым видеть опасность.

— Поздно, — сказал он вместо приветствия. — Они уже ушли.

— Куда? — коротко спросил Райн.

— Вниз, — кивнул К. — К старой вырубке. Там тропа к ручью. Похоже, хотели проверить мельницу. — Он перевёл взгляд на меня. — У вас там теперь печатей — как паутины.

— Ты кто? — спросил Райн жёстко.

— Кари, — пожал плечами тот. — Из тех, кто не хочет, чтобы весной нас продали вместе с каменоломней.

Имя — ничего. Интонация — знакомая. Та самая, с которой у меня в компании говорили ребята «полевая поддержка»: те, кто постоянно тушил пожары там, куда никто не смотрит.

— Ты сам сюда перебрался? — уточнил я.

— Я и двое, — кивнул он. — Сначала просто ночевали. Потом поняли, что Домом здесь и не пахнет. Решили смотреть за трактом сами.

— И не сказали никому в замке, — сухо добавил Марэн.

Кари хмыкнул.

— А толку? — сказал он. — В прошлом году я посылал вестника. Сказал, что у нас тут волчьи метки видят чаще, чем наших. Мне ответили… — он сморщился, пытаясь вспомнить дословно, — «Дом благодарит за бдительность и помолится». С тех пор я не трачу бумагу.

Хольгера здесь не было, но я почти физически почувствовал, как храмовнику стало бы сейчас стыдно.

— Справедливо, — тихо сказал Марэн. — Очень.

Кари посмотрел на него с подозрением.

— Ты кто? — спросил.

— Тот, кто в прошлый раз не читал твоё письмо, — ответил Марэн. — И кому теперь за это стыдно.

Неловкая, странная честность повисла в воздухе.

— Ладно, — прервал её Райн. — Волки.

— Четверо, — отчитался Кари. — Двое точно — Нордвальдов. По плащам. Двое — непонятно. Могут быть их люди, могут быть вольные. Говорили мало. Смотрели много. В лесу не шумели. Не бухают. Не поют. Рабочая смена.

— Что видели? — спросил я.

— Дом, — Кари кивнул на заставу. — Наш дым. Наши лица. — Ухмыльнулся. — Моя рожа им явно не понравилась. — Помолчал. — И твоя печать, дух.