— Моя? — я вздрогнул. — Я там ничего не ставил.

— В линиях, — вмешался Марэн. — Любой, кто чувствует сеть, почувствует, что узел тут недавно трогали. Не только Дом. Храм тоже.

— Ты думаешь, у них есть кто‑то вроде тебя? — спросил я.

— Уверен, — ответил он. — У Домов вроде Нордвальдов всегда есть свои «чувствующие». — Он усмехнулся. — Иногда мы даже их увольняем. Или жжём.

Очаровательно.

— Значит, они поняли, что вы шевелитесь, — подвёл итог Кари. — И пришли нюхать.

— И что? — спросил Райн. — Нюхнули и ушли?

— Нюхнули, отметили маршрут и ушли, — кивнул Кари. — Один из них сказал: «весной придём с остальными, посмотрим, кто тут теперь хозяин».

Тишина уткнулась нам в уши.

— Отлично, — выдохнул я. — Они нам ещё и слова подарили.

— Ты всё в слова влепить хочешь, — поморщился Райн.

— Да, — ответил я. — Потому что потом, когда они скажут: «мы просто заблудились», мы достанем этот клочок и скажем: «нет, вы обещали «прийти с остальными и посмотреть, кто тут хозяин»».

— Клочок? — переспросил Кари.

— Запишешь, — кивнул я Линде, которая стояла у стены, бледнее извести, но с пером в руке. — Дословно. И кто сказал. И где стоял. И во что был одет.

Она кивнула так быстро, что у неё зазвенели заколки.

Мы спустились к краю леса. Там, где по словам Кари «они стояли».

Следы были. Чёткие, не замыленные дождём. Четыре пары. Направление — к вырубке, дальше — к тропе, ведущей к мельнице.

— Видишь? — сказал тихо Марэн, присев и проведя пальцем по земле. — Они действительно не дебилы. Идут по старым тропам, к старым дыркам.

— В этот раз — в пустую, — заметил я. — Мы им там всё закрыли.

— В этот раз, — согласился он. — В следующий — найдут другую.

— Значит, мы должны быть быстрее, — сказал Райн.

Я посмотрел на него. В голосе — злость, не паника. Нормально.

— Значит, мы должны хоть раз прийти раньше них, — уточнил я. — Не тушить, а подрезать.

Марэн поднялся.

— Для этого тебе нужно больше таких, как он, — он кивнул на Кари.

— Независимых от нас? — с прищуром спросил я.

— Зависимых от своих домов, от своих троп, от своих страхов, — уточнил он. — Которые будут писать тебе не потому, что ты «господин», а потому что не хотят, чтобы их продали.

— Ты предлагаешь мне… — я поморщился, подбирая формулировку, — организовать сеть полевых наблюдателей?

— Я предлагаю тебе заметить, что она уже есть, — отрезал он. — Люди вроде Кари давно смотрят по сторонам. Просто до сих пор считали, что в замке никто не читает, кроме кухни.

Кари криво улыбнулся.

— Иногда кухня — тоже сила, — заметил он. — Там слухи быстрее бегают, чем ваши вестники.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Согласен — хотел сказать я, но прикусил язык.

Слишком рано соглашаться на то, что ещё не придумал.

— Значит так, Кари, — начал я, — ты сейчас сделал две важные вещи…

— Вдохнул и выдохнул? — усмехнулся он.

— Первое — не дал им устроить засаду на пустой дом, — продолжил я. — Второе — доказал, что умеешь смотреть дальше своего носа. Это почти преступление в любом Доме.

— Я старался, — пожал он плечами.

— Я хочу, чтобы ты продолжал, — сказал я. — Но не один.

Он прищурился.

— Ты сейчас мне что предлагаешь, дух? Клятву? Договор? Рабство?

— Абонентку, — ответил я. — Простую.

Линда не выдержала, хмыкнула. Даже Марэн уголком рта дернулся.

— Будешь писать, — пояснил я. — Как писал про повозки, про этих четверых, про всё, что видишь на тракте и в лесу. Только не в пустоту. Я обещаю, что это не уйдёт в молитвы на полку. Это уйдёт в дело.

— В какое? — насторожился он.

— В те самые бумаги, которыми ты так презираешься, — честно сказал я. — В акты, отчёты, жалобы, которые будут висеть у Нордвальдов над головой, как камни. Когда они полезут — я хочу, чтобы у меня было, чем их бить, кроме мечей ваших ребят.

Он замолчал. Смотрел не на меня, а в лес, туда, где ветки ещё шевелились от недавних шагов.

— А если за это прилетит, — медленно произнёс он, — прилетит мне. Не тебе. Не им. Мне и тем, кто со мной сидит в этом доме.

— Прилетит, — кивнул я. — Не буду врать. Волки не любят, когда на них светят.

— И ты всё равно считаешь, что это… стоит того? — спросил он.

Я вздохнул.

— Я считаю, что, если ты промолчишь, — ответил я, — прилетит всё равно. Только не сразу. Не тебе одному — всем. Тихо. Без бумажек. Они придут весной и скажут: «мы не знали, что вы против».

Марэн вслушивался. Райн тоже.

— Разница только в том, — продолжил я, — хочешь ли ты умереть, сделав вид, что «тебя не спрашивали»… или жить, зная, что ты хотя бы сказал: «нет». По‑бумажному. По‑нашему.

Кари фыркнул.

— Любишь ты свои бумаги, — сказал он.

— Я не люблю, — парировал я. — Я знаю, как ими давят. И хочу, чтобы хоть раз они давили не нас.

Тишина повисла на ветках.

— Хорошо, — коротко сказал он. — Буду писать. Но у меня два условия.

— Конечно, — кивнул я. — Ты же не идиот.

— Первое, — поднял он палец, — ты не сдаёшь моё имя Нордвальдам. Никогда. Ни в каких «актах». Пишешь просто: «полевая стража», «застава», «люди на границе». Без «Кари». Я уже видел, как делают по‑другому.

— Это легко, — сказал я. — Я вообще люблю анонимизировать пользователей.

Он не понял, но и не спросил.

— Второе, — продолжил он, — если Дом опять начнёт отвечать мне «помолимся», а не «придём», — я перестану писать. И тебе, и им.

Тут в разговор вклинился Марэн.

— Это и ко мне относится? — уточнил он.

Кари посмотрел на храмовника с явным недоверием.

— Ты точно читаешь, что тебе пишут? — спросил он.

— Теперь — да, — ответил тот. — По крайней мере, всё, что касается этого Дома и этой границы.

Кари хмыкнул.

— Ладно, — сказал он. — Тогда к тебе — тоже. Если ты снова начнёшь «молиться» вместо того, чтобы шевелиться, — я найду, где у тебя эти ваши линии, и плюну в них.

Марэн медленно, очень медленно кивнул.

— Договорились, — сказал он. — На уровне, который тебе доступен.

Я вмешался, пока они не ушли в метафизику.

— Тогда так, — подвёл итог. — Я даю слово: всё, что ты шлёшь, идёт в дело. В Дом. В храм. В мои таблицы. Мы не будем прятать твои сведения в сундук, чтобы потом сказать «ой». Если Дом начнёт лениться — я буду орать. Громко. Прямо под башней.

— Ты уже орёшь, — заметил Райн.

— Тогда буду громче, — пожал я плечами.

Кари пару секунд колебался. Потом протянул руку.

Я пожал. Ладонь — сухая, крепкая. Без пафоса. Просто «окей, работаем».

— Коалиция, — тихо сказал я.

— Чего? — не понял он.

— Ничего, — отмахнулся я. — Секта тех, кому страшно.

В замок мы вернулись ночью.

Лошади пыхтели. Стражники молчали — усталость. Лес позади шуршал чем‑то, что я не хотел переводить.

Узлы внизу светились. Линии наверху зудели. В груди гудело два контура: домовой и храмовый. Между ними — тонкое, свежее ответвление к заставе. Там, где теперь по‑честному стоял наш опорный дом.

— И что ты теперь будешь с этим делать? — спросил Марэн, когда мы сдали лошадей и шли по тёмному коридору к библиотеке.

— С чем? — сделал я вид, что не понял.

— С Кари, с его «абоненткой», с кучей людей, которые будут тебе шептать, а не Домам, — уточнил он. — Ты понимаешь, что создаёшь второй контур власти? Без печатей. Без гербов.

— Я создаю контур информации, — поправил я. — Власть у вас. У Домов. У храма. Я максимум — роутер.

— Пока, — заметил он.

Я остановился.

— Ты нервничаешь? — спросил.

Он посмотрел равнодушно.

— Я отмечаю риск, — ответил. — Храм любит всё, что можно положить под печать. То, что не кладётся, — бесит.

— Тогда лучше, чтобы это было у меня, — сказал я. — А не у Нордвальдов.

Он помолчал. Потом усмехнулся — едва.

— Убедительно, — признал он. — Ненавижу, когда вы, живущие в грязи, говорите вещи, которые сложно опровергнуть.