У одной из больших землянок горел очаг под открытым небом, и над ним, на грубом вертеле, жарилась целая туша животного — вокруг сидели несколько семей сразу, делясь пищей, переговариваясь, смеясь чему-то, что Малка не могла разобрать. Порядок, в котором рассаживались люди вокруг огня, тоже не показался ей случайным: старшие — ближе к огню, молодёжь и дети — чуть поодаль, а первый кусок мяса, отрезанный от туши, достался не самому крупному из мужчин, а сухонькому седому старику, сидевшему почти в центре, — тому, вероятно, кто своим возрастом заслужил право первым притронуться к добыче. Один из мужчин, заметив её взгляд, ухмыльнулся — но не оскалился, как встречала её стража в первые часы плена. Просто посмотрел, коротко кивнул своим товарищам на что-то, явно связанное с гостьей, и вернулся к разговору.

Это было и страшно, и странно одновременно — видеть в лицах людоедов, о которых родичи Малки рассказывали шёпотом у костра, обыкновенную, узнаваемую жизнь. Смех детей звучал так же, как смех детей у Лосиного озера. Старики так же ворчали на молодёжь, а молодёжь так же закатывала глаза в ответ. По крайней мере пыталась — Малка сама стала свидетелем тому, как один из старших родичей отходил хворостиной подростка, явно в поучительных целях. Женщины здесь так же судачили за работой, а мужчины собирались отдельным кругом, когда речь заходила о делах серьёзных, не для чужих ушей.

Она вспомнила рассказы Грома и других соплеменников — про кости, сложенные горками у пещер шурахов, про запах их костров, паленой человеческой плоти. Всё это было правдой и не правдой одновременно. Малка знала это слишком хорошо, видела своими глазами в утро нападения на её собственных родичей. Но правдой было, судя по всему, и то, что она видела сейчас, — и две эти правды никак не желали складываться в одну понятную картину.

Землянка встретила её тишиной, будто и не уходила, но было видно, что за время ее отсутствия здесь кто-то был. В углу стоял кувшин и пара глиняных мисок, в которых оказались ягоды и несколько странных зеленых фруктов, которые прежде Малке не попадались.

Она легла на шкуры, но сон не шёл, думала о вожде — о его вопросах. О том, все ли правильно она сделала и не рассердится ли дух, когда узнает, чего она тут наболтала. В этот момент ей прям захотелось под землю провалиться со стыда. Ну вот зачем она все это наплела вождю. Ещё подумала о шамане — о его жутком взгляде, о том, как резко он развернулся и ушёл, не сказав вождю ни слова.

Она перебирала в памяти весь разговор, пытаясь понять, что в нём было не так, — вспомнила, как ещё в её собственном роду старейшины иногда спорили у костра — тихо, вроде бы мирно, но потом расходились, каждый в свою землянку, не пожелав друг другу доброй ночи, и наутро вся стоянка как-то иначе, настороженнее гудела слухами. Здесь было то же самое чувство. Тот же холодок в воздухе, который не имел названия, но безошибочно улавливался кожей.

Она не понимала их языка. Не понимала их обычаев. Но что-то в самом воздухе пещеры, в том, как замирал раб-переводчик перед тем, чью речь озвучить первой, в том, как расходились после разговора вождь и шаман, каждый в свою сторону, — подсказывало ей то, чего никакие слова объяснить не смогли бы.

Они не были заодно. Что бы ни готовилось здесь, в этом стойбище, вокруг Седьмого и того, кем он был для них, — вождь и шаман хотели разного. И Малка, сама того не понимая до конца, оказалась именно там, где эта трещина проходила, — прямо между ними.

За стенами землянки стойбище жило своей обычной жизнью — где-то вдалеке смеялись дети, стучал по камню надоевший ей молоток мастера, трещали угли костра под жарящимся мясом, источающим пряный аромат, и издалека доносился тот же женский голос без слов, что пел днём, — ровный, тягучий, будто убаюкивающий. Малка слушала эти звуки, обычные, человеческие, почти уютные, и впервые за эти дни плена позволила себе подумать, что смерть, быть может, не придёт за ней ни сегодня, ни завтра, ни в скором времени. По крайней мере ей очень хотелось в это верить.

Сола стояла у ручья, полоскала в холодной воде затона выстиранную накидку, привычно перебирая ткань в озябших от ледяной воды пальцах, когда почувствовала — не услышала, а именно почувствовала, кожей, тем самым звериным чутьём, которое вырабатывается годами жизни на грани выживания, — что лес вокруг перестал быть просто лесом.

Утро выдалось спокойным, как обычно к этому времени вовсю голосили птицы, гудела вездесущая мошкара, и вдруг лес будто замер, насторожился. От чего холодные мурашки пробежали по телу. Она подняла голову, вглядываясь в переплетение стволов и лесных зарослей вокруг, и не увидела ничего, кроме привычной зелени, привычного лёгкого сумрака под кронами.

А потом среди деревьев она увидела его — он шёл не быстро, размеренно, будто зная, что спешить некуда. Раскрашенное серое лицо, костяная шлем-маска на голове, длинное копьё в руке.

За ним вышел второй.

Потом появились другие, что шли друг за другом, — Сола застыла с мокрой тканью в руках, не в силах отвести взгляд, и с каждым мгновением из леса появлялись всё новые и новые фигуры, что шли молча, без единого выкрика, без барабанов, без шума и суеты, каких можно было бы ожидать от столь большого отряда. Именно эта тишина пугала сильнее всего — тишина, окружавшая тех, кого Сола по-настоящему боялась.

Она оцепенела, замерла в глупом желании, чтобы её не заметили. Будто мышь перед удавом, она не побежала, а продолжила смотреть — из леса выходили не только воины с копьями и раскрашенными телами, но и другие люди. Несколько истощённых, явно пленников в грязных лохмотьях, идущих со связанными за спиной руками, подгоняемые редкими тычками в спину; фигуры постарше, без обычного оружия вовсе, с костяными ножами и подвесками на груди.

Нестройной массой они растягивались вдоль всего леса — там, где минуту назад была пустота, теперь стояла живая, безмолвная толпа, и Сола, застыв в ледяной воде по колено, обмерла от ужаса.

Ткань выскользнула у неё из онемевших пальцев в воду.

Она наконец сбросила оцепенение и, резко развернувшись, побежала к пещере, не разбирая дороги, оскальзываясь на мокром склоне и камнях, чувствуя, как сердце, готовое выпрыгнуть, колотится где-то в горле, а лёгкие жжёт от каждого вдоха.

Седьмой был в пещере, когда задыхающаяся, испуганная Сола, путающаяся в словах и жестах, вбежала внутрь с округлившимися от ужаса глазами. Никаких датчиков контроля на подходе к их жилищу не было: всё, что могло бы засечь чужаков на расстоянии, осталось на сгинувшем боте, разбившемся где-то за горизонтом. Скудная периферийная сеть медицинского бокса едва дотягивалась до границ самой пещеры, ничего не видя и не слыша за её пределами. А ПЕХ стоял в энергосберегающем режиме с полностью заглушённой электроникой.

— Шурахи! — выпалила Сола, тыча пальцем в сторону выхода, немного отдышавшись. — Много. Очень. Идут сюда, — её по-настоящему трясло.

Седьмой не стал терять времени на уточнения, почувствовал по тону девушки, что пришла беда, опасность. Он метнулся к раскрытой у стены броне — ПЕХ стоял раскрытым, в режиме ожидания, — и постарался, не теряя времени, облачиться в него с той скоростью, на какую вообще был способен, вспоминая нормативы Системы и гонявших его сержантов. Между прочим, его всегда удивляло, что, укладываясь в требования Системы, они — Пешки — всегда опаздывали, и сержанты заставляли их повторять эти процедуры снова и снова. Но он ни разу не посмел усомниться в справедливости сержантов, а вот сейчас, пусть и не специально вспомнив, задумался.

Индикатор заряда, вспыхнувший перед внутренним зрением в момент активации, высветил критически низкий уровень. Система, проведя моментальный анализ, заглушила кучу сторонних вспомогательных систем, датчиков и бесполезных в данной ситуации энергоёмких усилителей, не позволяя ПЕХу тотчас же отключиться, сожрав последние крохи заряда. И всё равно гарантировать, что в случае непредвиденной ситуации батарея не подведёт, она не могла. Хватит на движение, и то лишь на короткое время — на серию манёвров, а тем более на нечто похожее на бой точно рассчитывать не приходилось. Воевать? Даже не смешно — в таком состоянии это было просто немыслимо. Но и других вариантов ему никто не предложил. Была мысль взять одну из батарей с ПЕХа генерала, но сейчас на это просто не оставалось времени. Знай он заранее, как всё повернётся…