Так, обходя дальние распадки — те, куда прежде не рисковала заходить, побаиваясь густой растительности, способной скрыть крупного зверя или человека, — в узкой лощине у подножия каменистого склона ветер принёс запах.

Сола знала этот запах. Слишком хорошо знала — ей не раз приходилось копаться в гнилостных остатках в поисках пригодной пищи, брошенной родичами Малки ей, словно животному. Тяжёлый, сладковатый дух, от которого сводит скулы и к горлу подкатывает тошнота, дух, который ни с чем не спутаешь, даже если очень захочешь.

Она пошла на него, хотя каждая клеточка тела кричала этого не делать, развернуться и бежать в другую сторону.

Туша лежала в невысокой траве на дне лощины, уже начавшая раздуваться, облепленная жирными чёрными мухами, часть шкуры содрана падальщиками, часть обнажившихся костей уже белела на солнце. Лось, или лосиха — Сола не сразу смогла разглядеть это за разложением и работой зверья, но узнала очертания черепа, изгиб длинной шеи, остатки некогда стройных ног.

Она заставила себя подойти ближе, закрыв нос отрезом шкуры, хотя запах всё равно проникал, липкий и удушливый.

В боку и в шее торчали стрелы. Все с одинаковым, чёрным оперением — не тем светло-серым, что она видела у Малки.

Ни одной такой стрелы поблизости не было — ни в туше, ни в примятой траве вокруг, ни дальше, у кромки кустарника, куда Сола заставила себя дойти и осмотреться. Хотя нет — одну она всё же потом нашла: та сиротливо торчала из основания огромной сосны, и вот её оперение было знакомым.

Она обошла тушу медленно, вглядываясь в истоптанную землю вокруг, хотя не могла бы с уверенностью сказать, что именно ищет и что означал бы тот или иной след, будь он ей виден по-настоящему, как видел бы его знающий охотник. Земля здесь была истоптана — не слишком сильно, для одной охотницы вполне подходило бы, — но Солу смутили незнакомые стрелы. Тут явно были люди. Чужие люди, и, похоже, Малка была здесь. А ещё её смутил тот факт, что убитое животное просто было брошено. Ни один охотник так не поступил бы, в этом она была уверена. Если только дичью была вовсе не эта лосиха…

Затем она увидела шнурок.

Он лежал в траве в нескольких шагах от туши, наполовину скрытый в стеблях, — тонкий, потемневший от времени ремешок с высохшей заячьей лапкой на конце. Сола сразу узнала его: первый охотничий трофей Малки, тот самый, который девчонка носила на шее с нескрываемой гордостью, никогда не снимая, даже когда лапка стала пахнуть не самым приятным образом, — для Малки это была её гордость, её личный амулет.

Шнурок был разорван, а не развязан или снят. А рядом, на широких листьях малины, виднелись засохшие капельки крови — слишком далёкие от туши животного, чтобы принадлежать лосю.

Сола опустилась на колени, подняла его дрожащими пальцами, и внутри у неё что-то оборвалось окончательно, так же резко и бесповоротно, как этот тонкий кожаный ремешок.

Кто схватил Малку — она не знала.

Шурахи? Но был ли этот лес их землёй, простиралась ли их власть так далеко от предгорий, Сола не могла сказать наверняка — она никогда не видела их владений своими глазами, знала о них только с чужих слов. Она вспомнила слова старого охотника Грома, донёсшиеся до неё сквозь пелену неприятных воспоминаний: падение звезды видели многие роды, — сказал тогда Гром на поляне, споря с Ведой, — и не один только их род не побоится прийти и взять то, что упало с неба.

Может, это были шурахи. Может, чужой род, привлечённый тем же небесным копьём, что привело сюда их самих. Может, кто-то ещё, о ком Сола вообще ничего не знала и никогда не узнает.

Она понимала одно: их было несколько, они были вооружены одинаковым оружием, и не звери оставили в лосиной туше эти стрелы, не звери вытоптали землю вокруг такими широкими, беспорядочными кругами.

Малки нигде не было — ни рядом, ни дальше, сколько бы Сола ни вглядывалась в кусты и распадки, обходя лощину снова и снова, пока солнце не начало клониться к закату. Ни тела. Ни крови, которую она узнала бы как её собственную. Только чужие стрелы в чужой добыче и сорванный, залитый чужой волей шнурок в высокой траве.

Сола сжала лапку в кулаке так, что высохший мех впился в кожу, и опустилась в пыль рядом с гниющей тушей, не в силах больше сдерживаться, разревелась.

Она не могла знать наверняка. Тела не было — ни здесь, ни там, куда хватало взгляда, а без тела оставалась хотя бы тень надежды, за которую можно было бы уцепиться, если бы Сола умела цепляться за такие тени. Но всё, что она видела, всё, что подсказывало ей нутро, выученное годами наблюдать за чужой жестокостью, за тем, как легко человек может исчезнуть из жизни рода и не вернуться, говорило одно и то же, не оставляя места сомнению.

Малка была мертва, или хуже — увезена туда, откуда живыми уже не возвращаются.

И дух, который мог бы пойти следом сразу же, в первый же вечер, пока след ещё был свеж, а расстояние — не таким огромным, остался сидеть у своего «отца», потому что где-то в его непостижимой, чуждой воле нашлась причина не пойти.

Сола просидела над тушей до темноты, сжимая в кулаке разорванный шнурок, а когда наконец поднялась, чтобы идти обратно тем же долгим путём, каким пришла сюда, поняла, что плачет — уже беззвучно, уже без слёз, горько, не в силах что-либо изменить.

Землянка, в которую её привели, оказалась не тем, чего Малка боялась всю дорогу, после своего пленения.

Она готовилась к яме, к загону, к клетке из жердей, к вони и тесноте, какую сама видела однажды в детстве, когда род пленил чужака-охотника и держал его связанным у коновязи, пока старейшины решали его судьбу. Вместо этого её провели мимо общей ямы для пленников — Малка отметила её боковым зрением, низкую, обнесённую частоколом, откуда тянуло смрадом гнилой соломы и запахом давно не мытых тел, разносимого ветром по округе, — её подвели к отдельному, вросшему в землю жилищу на самом краю стойбища, у подножия скального выступа.

Землянка была тесной, но на удивление чистой: земляной пол, укрытый свежим лапником, стены, обмазанные глиной и укреплённые жердями, очаг посередине — потухший, но явно недавно топленный. У входа воткнули в землю два копья крест-накрест — не как решётку, или преграду, а скорее как знак, что здесь живёт кто-то, кого стоит обходить стороной, и без разрешения куда соваться не стоит.

Малку провели внутрь без грубости — просто подтолкнув рукой в спину, показывая, куда идти, — и оставили одну.

Снаружи осталась охрана. Двое, судя по звукам шагов и негромкому разговору за пологом. Малка понимала, что такое отношение шурахов к ней неестественно — они явно не считали её обычной пленницей.

Она села у потухшего очага, поковыряв пальцем остывшие угли, после чего обхватила колени руками и попыталась решить как быть дальше, понять, куда она попала и что теперь с ней будет. Вот только при всем желании ничего хорошего в отношении её будущего в голову не лезло. Рассказы родичей про этих людоедов во многом разнились от рассказчика к рассказчику, но в одном они всегда сходились: если ты попал к ним в полон, то лучше быстрая смерть сразу. Её же — Малку — шурахи как-то позабыли об этом спросить.

Первый день не принёс ничего, кроме ожидания.

Уставшая грустить о своей незавидной судьбе, Малка поняла, что просто так сидеть ей совсем не хочется, боевая натура требовала действий. Она стала вслушиваться в звуки снаружи, пытаясь по ним построить хоть какую-то картину места, в которое попала. Голоса — низкие, гортанные, непохожие на речь её рода даже по звучанию, будто сами шурахи разговаривали не столько ртом, сколько горлом и грудью. Скрип кожаных ремней. Стук деревянных вёдер о камень. Где-то неподалёку ровно постукивал молоток — не тот хаотичный стук, каким колют дрова, а размеренный, вдумчивый, с паузами, будто мастер каждый раз оценивал сделанное, прежде чем ударить снова.