В очередной раз протискиваясь через щель, Седьмой почувствовал, как верхняя глыба заходила ходуном. Сверху посыпалась пыль, затем отвалившийся кусок камня ударил его по голове. Боль вспыхнула резко, но повреждение не было серьёзным. Седьмой машинально схватил обломок, и когда в щели снова возникла мохнатая морда, со всей силы метнул камнем туда, где должны были быть нос и глаз.

Зверь взревел, и на этот раз в его рёве послышалась боль.

Он отпрянул, мотая головой, затем ударил лапой по валунам. Камни дрогнули. Седьмой отскочил, едва успев избежать обвала мелких обломков. Зверь прыгнул вверх, пытаясь достать его через вершину груды, сунул лапу в щель, скребя когтями камень. До тела оставались считаные сантиметры.

Седьмой ударил по лапе новым обломком — не чтобы ранить серьёзно, а чтобы заставить отдёрнуть.

Получилось.

Зверь дёрнулся, оступился, потерял равновесие и свалился вниз к подножию каменной груды. Падение было тяжёлым, но не смертельным; толстая шкура, жировая прослойка и масса мышц смягчили падение. Но для ярости этого оказалось достаточно.

Хозяина пещеры накрыло бешенство — он больше не пытался действовать осторожно. Он крушил всё, до чего мог дотянуться. Лапы били по камням, когти вырывали куски породы, зубы скрежетали по выступам. У основания стены, там, где за сотни или тысячи лет выросли каменные сосульки, зверь схватился за нижние наплывы и стал рвать их, ломать, разбрасывать по пещере, будто сама гора была виновата в его неудаче.

Один из обломков отлетел в сторону, и за разрушенными каменными зубьями открылся узкий лаз.

Седьмой увидел его одновременно с Системой.

Кто первым отдал приказ телу — он сам или встроенные алгоритмы выживания, — было уже не важно. В общем желании выжить они совпали полностью, и он прыгнул, используя единственный миг, когда зверь, сдвинув тяжёлый камень, потерял равновесие и не успел развернуться.

Момент был единственным. Седьмой оттолкнулся от валуна, перелетел через россыпь костей, упал на плечо, ушёл в перекат и вскочил уже у самого лаза.

Сзади ударил рёв, потом грохнул падающий камень, и Седьмой почти сразу втиснулся в узкий лаз. Каменные края врезались в спину, плечи, ткань комбинезона напряглась, но проход оказался чуть шире его грудной клетки, тогда как зверь мог просунуть внутрь только лапу.

Когти с визгом царапнули камень совсем рядом, не достав до тела. Зверь припал набок, втиснул в проём оскаленную морду и одним чёрным глазом смотрел на добычу, которая была почти рядом, почти в его пасти, но всё же уходила всё глубже в расщелину.

Седьмой не стал ждать, пока ярость подскажет зверю новый способ добраться до него. Он пополз дальше, чувствуя, как холодный камень давит на рёбра, как за спиной бьётся о стены звериное дыхание.

Рёв за спиной не стихал. Когти ещё долго скребли камень. Слюна капала на пол. Зверь бился, рычал, пытался достать, но с каждым движением Седьмой удалялся всё дальше.

Полдень в разгар Медового месяца был временем, когда солнце переставало быть светилом и становилось тираном, выжимающим из земли последние соки.

Воздух в чаще не струился, а висел тяжёлой густой дымкой, напоённой запахом горячей коры, увядающего папоротника, прелой хвои и сладковатой гнили поваленного бурелома. Под ногами мягко пружинил мох, в тени корней темнели сырые ямки, по которым даже в такую жару ещё держалась ночная прохлада, а выше, сквозь тесно сомкнутые ветви вековых елей и сосен, проступал серый склон горного хребта. С каждым шагом он становился ближе, нависая над путниками всё тяжелее, будто древний исполин, лежащий поперёк земли, медленно поднимал голову и смотрел на людей каменными провалами глаз-расщелин.

Земли за Жёлтой рекой считались чужими. Вокруг, как ни в чём не бывало, пели птицы. Ядовито-зелёный купол леса шелестел над головами, смыкаясь так плотно, что солнечный свет проникал вниз редкими косыми лезвиями, рассекавшими зеленоватый сумрак. Где-то в кронах перекликались сойки, в сухой траве стрекотали насекомые, а под корнями, прячась от полуденного жара, шуршала мелкая лесная жизнь, которой не было дела ни до людей, ни до их страхов, ни до запретной долины, куда они шли уже почти полную руку дней.

Заяц, устроившийся у края небольшой прогалины, жевал сладкий корень. Он то замирал, то снова принимался работать челюстями, кося круглым тёмным глазом в сторону кустов. Потом насторожился. Привстал на задние лапы, вытянул шею, навострил уши.

Из кустов метнулся тонкий росчерк.

Стрела ударила зверька в бок, отбросила его в сторону, и живая тишина леса наполнилась пронзительным криком раненого животного.

— Есть! — раздался довольный возглас.

Из-за зарослей орешника выскочил молодой длинноволосый парень в грубой холщовой рубахе, стянутой на поясе бечёвкой. На ногах у него были потёртые кожаные следки, обмотки сбились почти до щиколоток, и он, прежде чем поднять добычу, раздражённо нагнулся, подтянул их повыше и затянул узел. Лук он небрежно положил на мох, будто уже был уверен, что никто, кроме него, не имеет права прикасаться к оружию, а затем схватил зайца за задние лапы и коротким движением свернул ещё живому длинноухому шею.

Крик оборвался.

Парень выдернул стрелу, осмотрел костяной наконечник, довольно хмыкнул, обтёр древко о сорванный рядом лист лопуха и убрал стрелу в подвешенный сбоку колчан.

— Метко ты его, Вихор, — похвалил его вышедший следом юноша, державший в руке два копья с костяными наконечниками.

Вихор улыбнулся широко и самодовольно. Похвала пришлась ему по сердцу. Он был молод, недавно прошёл обряд инициации и теперь при каждом удобном случае старался доказать, что уже не мальчишка, которого можно послать за водой или заставить чистить шкуры, а полноценный мужчина рода Быстрых Лисиц, охотник и воин, способный добыть мясо, защитить женщин и сидеть у костра рядом со старшими на равных.

Кусты снова зашевелились, и из них один за другим начали появляться люди.

Первым вышел коренастый бородатый мужчина с тёмными длинными волосами, подвязанными ремешком у затылка. Левой рукой он держал копьё, в правой сжимал костяной косарез, а из-за спины у него торчало древко длинного лука без тетивы. Двигался он тяжело, но уверенно, не раздвигая лес, как неопытные юнцы, а словно заранее зная, какая ветка хлестнёт по лицу, где под мхом спрятан корень и какой куст лучше обойти, чтобы не потревожить осиное гнездо.

Это был Гром, старший охотник, которого в роду уважали не за громкий голос, хотя голос у него и впрямь мог заставить замолчать всю стоянку, а за то, что он много раз возвращался оттуда, куда другие уходили навсегда. За ним вышли женщины: семь фигур разного возраста, нагруженных корзинами, коробами и кожаными мешками, пропахшими травами, сухими грибами, старым дымом и потом. Последними на прогалину вышли ещё два мужчины с копьями, шедшие замыкающими и постоянно оглядывавшиеся назад, будто лес за их спинами мог сомкнуться и отрезать путь к дому.

— К закату будем на месте, — сказала старшая из женщин.

Её звали Веда. Она была не самой старой в роду, но перед ней уступали дорогу даже те, кто не любил её резкий язык и привычку отвечать мужчинам слишком прямо. На руках у неё звенели плетёные браслеты, в волосы были вплетены костяные амулеты, сухие стебли душицы и тонкие полоски выделанной кожи. Мешковатое платье, удобное для долгой дороги, потемнело от пота на груди и спине, но Веда держалась прямо, словно сама усталость не смела коснуться той, что знала слова для духов, травы для ран и горькие отвары от лихорадки.

Она порылась в небольшом кожаном мешочке на бедре, достала горсть разноцветных камешков и ракушек, привезённых когда-то с далёких берегов Большой Воды, осмотрелась и положила дар на землю, туда, где кровь зайца уже темнела на мху.

— Прими, хозяин, дар за отнятую жизнь, — негромко произнесла она, склоняясь над прогалиной. — Пусть гнев твой пройдёт, нас минует и кругом обойдёт.