Хорошо, что они были пристёгнуты.

Когда флаер наконец остановился, пена потеряла упругость и стекла безвредными каплями, освобождая пленников.

Квир судорожно вдохнул.

Кабина была вся в паутине трещин и мутных разводах от пены. Он сорвал с себя ремни, выбрался из кресла пилота и навис над сестрой. Квин сидела пристёгнутая, с повисшей головой. С носа капала кровь.

— Квин!

Он нажал на замок ремней, откинул их и поднял её голову.

Глаза сестрёнки открылись. Зрачки были неестественно широкими.

Квир огляделся. На полу, в белой жиже, валялся металлопластиковый кожух от боковой панели, сорванный с места при деформации корпуса. Он пнул его ногой, ухватил Квин и осторожно стал вытаскивать наружу.

Боковую дверь заклинило. Она не смогла открыться полностью, но небольшим детским телам хватило места, чтобы выбраться.

Квин понемногу приходила в себя. Тихо стонала, но не впадала в истерику. Даже встала, хотя идти могла едва ли. Квир недолго думая усадил её себе на спину.

И только тогда он увидел, что осталось вокруг.

Некогда высокий густой лес лежал дымящимися обломками. Те редкие деревья, что устояли, горели, лишённые зелёных крон. Огня и дыма вокруг было столько, что воздух казался не воздухом, а серой горячей массой. Флаер остановился на относительно пустом берегу, пропахав глубокую борозду. Его искорёженный корпус лишь дополнял хаос.

Убежище, куда Квир так хотел добраться, было ещё далеко.

Идти через горящий бурелом было просто некуда.

Он замер. Мысли хаотично скакали в поисках решения.

«Бегите».

Слова прозвучали едва слышно, будто шёпот ветра.

«Бегите. Быстрее».

Квир поднял глаза.

Из дыма и пыли вырос нос огромного десантного корабля Роя. Мрачные обводы несимметричного корпуса пульсировали. Один из нарывов лопнул, и вниз устремилась живая масса, связанная с кораблём пуповиной.

Мешок ударился о землю и распался.

Из него полезли пауки.

Один большой — с длинными тонкими лапами, метра три в высоту. За ним — ворох мелких, юрких, быстрых ищеек.

Квир не шевелился.

Они с Квин просто стояли и смотрели, как твари приближаются.

— Р-р-р-а-а-а-р-р-р-х-х…

Стрекотали ищейки.

Липкая паутина опутывала их тела. Квин скулила ему в плечо. У Квира тоже катились слёзы, когда ищейки втаскивали его на огромного паука и цепляли к лапе монстра.

А небо всё ещё продолжало гореть.

Рассвет встретил её холодным сумраком.

Серая полутьма, лишённая даже намёка на утреннюю негу, цеплялась за одежду колючими лапами елей и сухими ветками кустарников. Воздух, прохладный и влажный, впивался в кожу тысячами невидимых иголок, пах хвоей, мокрой корой, и ночной сыростью, ещё не успевшей растаять от первых лучей поднимающегося светила. Где-то высоко, за густыми ветвями, просыпались пернатые, но их голоса звучали пока осторожно, будто и они не до конца верили, что ночь действительно уже ушла.

Для Малки всё это было лишь фоном.

Она замерла.

Медленно, стараясь не делать резких движений, потянула из-за спины древко лука. Мир вокруг сузился до узкой щели среди кустов и веток, скрывавших её от стоявшей впереди лосихи с двумя лосятами. Большая самка щипала листья у края поляны, время от времени поднимая голову и настороженно вращая ушами. Лосята топтались рядом, ещё неуклюжие, длинноногие, но уже достаточно крупные, чтобы один из них мог стать настоящей добычей.

Малка чувствовала, как сердце стучит слишком громко. Казалось, что его слышит не только она, но и слушает весь лес вокруг. Она даже зло подумала, что вот сейчас лосиха возьмёт и засмеётся над ней: мол, какая из тебя охотница, если ты сама себя выдаёшь собственным страхом.

Она сняла с пояса смотанную серебристую нить и, спрятавшись за ствол широкой сосны, накинула петлю на один конец древка, повернула, поднажала сверху, и изгибая лук натянула одним отработанным движением.

— Есть, — почти беззвучно выдохнула она, когда лук тихонько скрипнул, распрямляясь.

Крона над головой качнулась от порыва ветра, и луч восходящего солнца скользнул по её рукам, выхватив матовый блеск тетивы. Малка невольно задержала на ней взгляд.

Да уж.

А ведь она первая поняла, когда дух вернулся хмурый. Они с Солой уже видели, как раньше он приносил с собой эти странные штуки — кар-три-джи. Малка мысленно проговорила заученное слово, почти по слогам, чтобы не забыть. В прошлый раз дух принёс их много. А теперь вернулся с пустыми руками. Значит, больше нет. Закончились.

И пусть Сола сначала отмахивалась, мол, дух сам знает, что делает, в итоге тоже согласилась. Дух стал чаще смотреть на своего родича, лежащего в пещере. Дольше возился с его железной кожей. Молчал больше обычного. Малка поняла главное: есть кар-три-джи — есть еда, чёрный камень наполнит чашу сытной похлёбкой. Нет кар-три-джи — нет еды. А значит, для духа и его родича это было плохо, неприемлемо.

Рука сама вытащила стрелу, наложила её поверх лука и Малка осторожно приподнялась, стараясь выбрать наилучший момент.

Мыслями же она была всё ещё далеко — «А эта всё своё: „Малка то, Малка сё. Помоги шкуры мыть, помоги горшки лепить, помоги ягоды перебирать“».

От досады она чуть не сплюнула, но вовремя одумалась.

А кто будет кормить их, когда кар-три-джи совсем закончатся? Дух? Нет. Он уже перестал бездумно позволять пользоваться черным камнем. И она была с ним согласна, видя как этих штук становится всё меньше. Сколь много их не было у духа, но было понятно, что рано или поздно они совсем закончатся. Да, они с Солой и так на этой еде духов бока отъели. Нет, так дело не пойдёт. Нельзя ещё и охоту на духа взваливать, словно они дети неразумные. Он и так делает много. Шкуру помогает снимать. Запруду у родника сложил, да ещё какую! Лежанку сделал. Вылечил их, накормил, обогрел. Тетиву Малке новую сделал, когда старая порвалась.

Малка снова покосилась на лук и не удержалась от удовольствия.

Серебристая нить была чудом. Она состояла из множества нитей, тоньше человеческого волоса, сплетённых так искусно, что глаз не мог уловить, где одна начинается, а другая заканчивается. Такая тетива не должна была порваться. Не должна была ослабнуть от сырости или тем более подвести.

Старая жила, доставшаяся ей вместе с шурахским луком, подвела бы. Да какие «бы» — она и подвела, лопнула. Малка это знала. Она разбухала от влаги, капризничала, то провисала, то трещала, и каждый раз приходилось её сушить, править, проверять. А эта серебристая нить была будто частица иного мира. Как и сам дух.

Малка перевела взгляд на лосят.

Те спокойно топтались возле матери. Один чуть крупнее, другой поменьше. Она выбирала, стараясь не думать о том, что это её самая важная на данный момент вылазка. Она наконец попробует добыть ни зайца, ни лисицу а настоящую добычу, обещающую много мяса и хорошую шкуру.

В памяти предательски всплыли слова Грома: не женское это дело. Девочке положено собирать ягоды, чистить коренья, смотреть за младшими, месить глину, таскать воду и слушать старших. Лук — не для тебя. Охота — для мужчин. Даже если девочка ловчее половины мальчишек лазает по скалам и деревьям, всё равно — это не женское дело! — она чуть снова не зарычала, настолько её раздражали эти родовые правила.

Но здесь, в этом месте не было родичей. А дух ей казалось полностью поддерживал её мнение, вот уж и правда, видела бы её сейчас мать…

Вот бы их всех сюда — Ворона, старух, щёлкающих языками, Грома с его «не женское это дело». Да хотя бы мальчишек, которые смеялись над ней, увидев, как тетива бьёт её по руке, когда Гром дал ей попробовать и у неё естественно ничего не получилось. Тогда не получилось.

Выдох.

Вдох.

Пальцы потянули стрелу. Лук напрягся. Малка задержала дыхание.

Хрусь!

Лосиха встрепенулась и повернулась на звук. Лосята дёрнулись, прижались к матери.