Сказав это, Веда поклонилась, коснулась пальцами земли, затем лба и указала рукой направление. Гром подошёл к ней ближе, и она взяла его под руку не потому, что нуждалась в поддержке, а потому, что путь дальше выбирала она.

— Туда, — велела Веда, указывая направление.

Будучи травницей рода и женщиной, которой доверяли говорить с тем, что не имело человеческого лица, она по одним лишь ей ведомым признакам определяла дорогу. Где другой видел одинаковые деревья, она замечала, в какую сторону легла трава, где мох темнее, где певчие птицы замолчали слишком резко, где запах сырости менялся на запах камня. Это знание хранилось в их роду и передавалось от матери к дочери, не записанное нигде, кроме памяти, жестов и привычки смотреть на мир так, будто каждая ветка, каждая трещина в коре и каждый след на земле что-то говорят тем, кто умеет слушать.

— Запретная долина близко. Мы почти дошли, Гром.

Она поднялась и повела всех туда, откуда они должны были взять лунную траву, редкое растение, появлявшееся на светлых влажных склонах лишь в короткое время Медового месяца. На обратном пути корзины наполнят корой, кореньями, мхом-зеленчуком, сушёными шляпками грибов и всем, что Веда посчитает полезным. Если повезёт, смогут найти дикий мёд, хотя такое случалось редко; лесные пчёлы прятали свои жилища высоко, сердились легко, а духи сладкого дупла, по словам стариков, не любили жадных рук.

Группа двигалась довольно шумно, не как на охоте.

Впереди, расчищая дорогу косарезом из оленьего рога, шёл Гром. Следом держались Вихор и Струг — братья, молодняк, недавно прошедший инициацию. Это был их первый дальний выход не в роли мальчишек на побегушках, а в роли взрослых родичей, которым доверили оружие, женщин и дорогу в опасные земли. С копьями наготове они старались во всём копировать Грома: ступали шире, чем обычно, хмурили брови, задерживали дыхание при каждом шорохе и смотрели в чащу так напряжённо, будто хотели прожечь взглядом каждую тень.

Их глаза ещё не умели выхватывать малейшее движение в переплетении ветвей, отчего лица юных охотников казались слишком серьёзными. Гром время от времени косился на них и едва заметно ухмылялся, но ничего не говорил. Пусть стараются. Лес сам научит тех, кто не слушает старших.

Они шли не на зверя, а в охране.

Шаман рода, Буря, лично отобрал их для этого выхода. Уже одно это наполняло сердца Вихора и Струга восторгом, пьянило гордость и добавляло им важности в собственных глазах. Они знали, что по возвращении будут рассказывать у костра, как ходили за Жёлтую реку, как видели дальние склоны, как сопровождали Веду в запретную долину. И пусть пока рассказывать было почти нечего, сами слова «за Жёлтой рекой» уже звучали достаточно веско, чтобы младшие мальчишки слушали с открытыми ртами.

Позади мужских спин ступали женщины.

Веда несла корзину священных грибов-поганок, чьи споры отпугивали злых духов и сбивали их со следа. Время от времени она останавливалась, доставала из корзины сухую шляпку, крошила её между пальцами и рассыпала сероватую пыль на землю, шепча просьбы о защите и покровительстве. Рядом с ней шла Малка, её старшая дочь, ещё не получившая взрослого имени, но уже достаточно взрослая, чтобы перенимать материнское знание. Она внимательно следила за каждым движением Веды, стараясь повторять не только жесты, но и выражение лица: сосредоточенное, строгое, будто весь лес в этот миг слушал именно её.

Следом шли Пряла и её дочь Зоря с берестяными коробами для мха-зеленчука и коры болиголова. Пряла то и дело поправляла лямку, натиравшую плечо, а Зоря, младше Малки и куда менее терпеливая, старалась не отставать, хотя её взгляд постоянно срывался то на птицу, то на необычный цветок, то на блестящую жучью спинку.

Позади свободных женщин, с потухшими глазами и опущенными плечами, шли три худые девушки.

На них не было платьев.

Их одеждой служили грубые старые мешки с прорезями для рук и головы. Ткань давно истончилась, местами расползлась, зияла дырами и плохо скрывала худые тела, иссечённые следами старых побоев, царапин и плохо заживших ран. У рабынь не было имён. Таков был закон: имя есть только у свободного человека, того, кого слышат духи и помнят предки. Раб не имел имени, потому что не принадлежал себе. Он был вещью рода, руками для работы, спиной для тяжестей, телом для чужой воли.

Но люди не любили молчать, когда можно было обозвать.

Поэтому между собой родичи всё же кликали рабынь Чёрной, Неволькой и Сироткой. Это не считалось именами. Скорее удобными словами, чтобы не путать одну вещь с другой. В личном же обращении самым приличным обычно было «эй ты», и даже это звучало почти милостью, потому что могли назвать хуже.

Им, можно сказать, ещё повезло.

В других родах, как слышала Чёрна, заморанок порой заставляли ходить голыми: зачем вещи одежда, если она нужна лишь для работы? Быстрые Лисицы считали себя не жестокими, а разумными. Старые мешки не жалко, рабыни меньше мёрзнут и дольше таскают тяжести. В этом, по мнению рода, проявлялась хозяйская мудрость.

Босые ноги рабынь, покрытые сетью старых шрамов, безошибочно находили опору среди корней. Они давно забыли приятное тепло обуви. Чёрна почти не смотрела под ноги. Тело само знало, куда ставить ступню, где обойти камень, где перешагнуть ветку, где не наступить на гнилую кору, которая может проломиться и рассечь кожу.

— Не спи!

Древко копья ударило её по заду.

Чёрна дёрнулась, споткнулась и едва не упала, успев ухватиться за ствол тонкой ели. Дарин, один из замыкающих мужчин, недовольно оскалился. Он был не стар, но уже успел обзавестись привычкой бить рабынь так, будто всякая усталость с их стороны была личным оскорблением.

— Шевелись, — буркнул он. — Или бегом сейчас побежишь.

Чёрна ничего не ответила.

Ответы рабыни редко заканчивались хорошо. Она только поправила лямку корзины, глубже втянула голову в плечи и ускорила шаг. Неволька рядом тяжело дышала, Сиротка, самая молодая из трёх, плелась позади, с трудом переставляя ноги. Идущие в хвосте Дарин и Болот периодически отвешивали им ускоряющие оплеухи, не столько из необходимости, сколько по привычке. Так погоняют упрямую козу. Так бьют собаку, забывшую место.

— Здесь, — хрипло сказал Гром, указывая на поляну, где рухнувшая от старости огромная сосна образовала естественное укрытие, завалив при падении ещё с дюжину деревьев. Крона над этим местом расступилась, и сверху падал широкий столб света, полный пыли и летающей мошкары. — Отдых. Воды по глотку.

Пили молча, передавая бурдюк из рук в руки.

Мужчины сделали по нескольку осторожных глотков. Женщины опустились на мох с тихими стонами, разминая затёкшие спины и плечи. Рабыни, не смея садиться рядом со свободными, устроились у самого бурелома. Когда Струг, напившись, бросил им бурдюк, они жадно приникли к горлышку, стараясь не отнять друг у друга больше дозволенного, потому что за драку из-за воды могли наказать всех троих.

Чёрна пила последней.

Воды осталось мало, тёплой, пахнущей кожей, дымом и чужими губами, но даже она показалась сладкой. Чёрна вытерла рот тыльной стороной ладони и украдкой посмотрела на Веду.

Та сидела чуть в стороне, закрыв глаза, перебирала в руках сухие стебли и мелкие кости, шептала что-то себе под нос. Веда просила защиты у Хозяина леса — это Чёрна поняла по отдельным словам, по тому, как знахарка касалась пальцами земли и как поворачивала голову, будто прислушиваясь не к людям, а к чему-то под корнями.

Сама Чёрна давно перестала просить.

Её боги остались там, у пепелища родного селения, на берегу Большой Воды. Раньше она тоже просила: духов, богов, людей, даже тех, кто пришёл с оружием. Просила словами и без слов, потому что голос сорвался от крика. Потом только плакала. Потом и плакать перестала.

Она закрыла глаза и попыталась вспомнить лицо матери.

Иногда ей казалось, что помнит. Тёплые руки, запах дыма и кислого молока, низкий голос, песню у огня, костяной гребень в волосах. Но только стоило приглядеться внимательнее, и лицо расплывалось, становилось чужим, будто вода размывала черты. Лицо отца она помнила ещё хуже. Братьев — пятнами движения, смехом, бегом по сырому песку у воды.