Седьмой даже прочитал это дважды, будто повторное чтение могло изменить смысл приказа.

Он мог бы сформулировать запрос иначе. Мог бы попытаться доказать, что риск для генерала минимален, если оставить медицинский бокс в автономном режиме на несколько часов — бокс уже не раз работал без прямого контроля, справлялся сам, а тревога срабатывала мгновенно и передавалась бы на его гарнитуру даже на расстоянии. Мог бы указать на то, что охрана периметра последние недели ни разу не срабатывала на реальную угрозу, что окрестности базы давно очищены от прямых опасностей, что риск можно было бы взвесить иначе, если бы кто-то захотел его взвесить иначе. Но именно сегодня в процессе лечения генерала произошёл сбой, повлекший необходимость непрерывного присутствия оператора. И он сам понимал, что Система права: жизнь Квир Сана стоит выше по приоритету, чем жизнь Малки, Солы и его самого, вместе взятых.

Потому он не стал спорить, даже пытаться.

Не потому что не хотел. Хотел — и это было странно само по себе, потому что желание обычно приходило к нему вместе с приказом, а не раньше него, не наперекор ему. Он помнил это ощущение по немногим прежним случаям: ящерица со сломанным хвостом, звёздное небо, на которое он полюбил смотреть вечерами. Раньше он и подумать не мог, что можно вот так просто делать что-либо без всякой цели, совершенно бесполезное, и получать от этого удовлетворение. А также его голову стали наполнять странные мысли, далёкие от требований для выполнения задач, — как в тот миг в темноте карстовой пещеры, когда его спасли не столько тренировки и протоколы, сколько что-то не свойственное им — его собственное желание выжить. Тогда это желание было направлено на него самого, пусть и под предлогом спасения генерала. Сейчас — впервые — оно было направлено на кого-то другого. На того, кто рядом, кто, возможно, попал в беду и кому он мог бы помочь.

Но он так же знал, что спорить с Системой бесполезно. Правило это входило в изначальное обучение Пешек, где их, ещё зародышей, обучали главному: спорить с Системой нельзя, за непослушанием шло неотвратимое наказание ударом встроенного шокера.

Вот и сейчас он подчинился, потому что так его приучили, — иного варианта он и не знал.

— Нет, — ответил он девушке. Как мог, постарался объяснить, но вышло откровенно плохо. Язык аборигенов был слишком плохо изучен, и даже выучи он его хорошо, навряд ли нашлись бы слова, способные объяснить всю ситуацию. — Здесь нужна помощь. Здесь и сейчас. Я не могу.

Он не нашёл в своём скудном запасе её языка слов, чтобы сказать что-то ещё — что он хотел бы иначе, что сам не согласен с тем, что вынужден ей сказать, что где-то внутри него сейчас происходит нечто, для чего у него нет ни термина, ни самоназвания. Всего этого он не умел выразить даже на общеимперском, а уж тем более на языке аборигенов.

Он просто повернулся и вернулся к медицинскому боксу, потому что там действительно было что проверить: забился один из элементов блока, требовался небольшой ремонт, а откладывать замену означало создавать риск, которого он не имел права создавать.

Отказ духа прозвучал так буднично, так спокойно, что Сола не сразу поняла, что произошло.

Потом поняла — и что-то внутри неё оборвалось, будто подмытый берег обвалился под весенним паводком, разбив все её надуманные надежды и мечты.

Она стояла и смотрела на духа, склонившегося над своим родичем, будто Малки для него никогда не существовало, будто просьба уже была забыта в тот же миг, когда прозвучала. Он не злился. Не оправдывался. Не пытался объясниться, не отвёл взгляда виновато, как отводят его люди, которым стыдно за собственные слова. Просто сказал «нет» — так, как говорят о решении, о котором не стоит больше говорить.

Сола вспомнила, как совсем недавно, утром, лёжа на мягком лежаке, думала о доме. О роде. Глаза сами намокли против воли.

Какой же глупой она была.

Дух — не родич. Не отец, не брат, не защитник по доброй воле, каким бы тёплым ни казался костёр, у которого они втроём сидели по вечерам, каким бы родным ни стал за недели запах дыма и печёных кореньев. Он не человек. У него свои законы, свои духи над ним, своя воля, которой она не понимает и, возможно, никогда не поймёт, сколько бы лет ни прожила рядом с ним. Он спас их у водопада, быть может, из жалости, а может, просто так совпало — их дороги пересеклись с его путём, который шёл мимо них, а не к ним. Он кормил их, лечил, учил драться — не из любви, а по причинам, которые Сола не могла назвать и, наверное, не смогла бы понять, даже если бы он попытался объяснить, но которые, очевидно, ничего общего не имели с тем, что она по-детски, по-глупому вообразила себе.

Она забылась.

Позволила себе поверить в то, во что верить не следовало — впервые за долгие годы позволила себе почувствовать что-то похожее на покой, на дом, на принадлежность, и мир немедленно напомнил ей, чего это стоит. Но она сама поклялась ему в службе и верности, а потому не ей обижаться на духа. Кто она и кто он — это несравнимо, другая на её месте в ногах у него лежала бы, лишь за то, что тот до неё снизошёл. «Дура!» — корила она себя.

Слёзы, подступившие к глазам, скатились по щеке, но Сола смахнула их привычным движением — тем самым, каким когда-то скрывала их при Вороне и его сыновьях, потому что слёзы рабыни только веселили хозяев. Плакать сейчас было бы точно так же бесполезно, как было бесполезно и тогда.

«Если дух не поможет…» — Нет! Снова она говорит так, будто он ей, им что-то должен! Она сама должна учиться решать свои проблемы.

Первый день после разговора с духом она прождала у пещеры, убеждая себя, что Малка просто могла уйти дальше, чем рассчитывала, увлеклась погоней за добычей, заночевала у какого-нибудь дальнего ручья и ещё вернётся — вымотанная, усталая, голодная, пусть даже злая на саму себя за неосторожность, — но живая.

Малка не вернулась. Ни этим днём, ни следующим, который Сола провела в коротких вылазках вокруг ближайших полян — звала, вслушивалась, вглядывалась в кусты, надеясь… Сама не зная на что надеясь. Может, на шорох, на знакомую тощую фигуру в зарослях, с привычной руганью на губах. Мало ли — ногу подвернула, зверь поранил, или… Но лес отвечал ей только птичьим гомоном и шумом ветра в кронах, безучастный, как и всегда был безучастен ко всему, что происходило с теми, кто был внутри него.

К вечеру этого дня она вернулась к пещере с пустыми руками и охрипшим от крика голосом. Дух, завидев её, ничего не спросил — просто оглядел своим обычным внимательным взглядом, в котором она, впрочем, заметила интерес, или ей лишь показалось?

— Не нашлась? — спросил он Солу, немало её удивив в очередной раз, после чего продолжил заниматься своими делами. То ли переживал, то ли пропажа Малки давно перестала быть для него вопросом, требующим внимания, — она откровенно не понимала.

К новому дню страх окончательно вытеснил надежду, и Сола начала обходить окрестности по-настоящему — не короткими вылазками, а долгими, изматывающими кругами, держа ориентир по солнцу и горе, каждый раз чуть шире прежнего, забирая всё дальше от знакомых троп. Она не умела читать следы так, как умеют охотники. Она не различала свежий отпечаток от старого, не понимала, куда указывает примятая трава или сломанная ветка, не знала, что означает сорванная паутина поперёк тропы или потревоженный муравейник. Всё, что у неё было, — это собственные ноги, голос и упрямство, которого хватило бы на десятерых, выкованное годами бесправия, когда сдаться было равносильно смерти.

Она звала Малку, пока голос не начал садиться до хрипоты. Всматривалась в каждую тень под деревьями, в каждый бурый ком палой листвы. Один раз приняла упавший ствол, оплетённый мхом, за лежащее тело и после долго не могла унять колотящееся сердце, стоя над обманувшей её гнилушкой.

К концу очередного дня ноги гудели от усталости, ступни и щиколотки ныли, усеянные мелкими порезами от колючего кустарника, а голос сел настолько, что кричать она могла уже только хриплым шёпотом. Есть не хотелось, но Сола заставляла себя, — потому что понимала: свались она от голода посреди леса, и уже её искать станет просто некому. Нет, она могла тешить себя мыслями, что вот её дух точно станет искать, но умом понимала — нет, не станет он этого делать. Как не стал искать Малку.