Седьмой вышел из пещеры и замер у самого входа, перегородив своим массивным ПЕХом проход, в надежде если не одолеть нападающих, то хотя бы не пропустить их внутрь. Виброклинок с тихим щелчком показал своё жало — больше как элемент устрашения, нежели реально опасное оружие, единственное, на которое теперь можно было рассчитывать, — и то с поправкой на то, что перед ним аллурианцы: отсталые, но всё же имперцы, а применение виброклинка против них было под запретом.
Система услужливо вывела информацию:
Численность: сорок пять человек. Вооружение: метательное, холодное и дробящее — копья, луки, костяные ножи, оружие ближнего и дальнего боя, достаточное, чтобы представлять реальную угрозу в случае выхода из строя батареи, превратив несокрушимую боевую единицу в застывший саркофаг.
Система выдавала одну рекомендацию за другой, просчитывая варианты: занять позицию у входа, использовать естественное сужение прохода как узкое место для блокирования, действовать виброклинком на встречных траекториях, не позволяя окружить себя числом, стараясь перерубать древки копий, — расчёты, которые тут же обесценивались тем же самым индикатором заряда, мигающим в углу обзора. Любой из этих сценариев требовал энергии, которой попросту не было. Но что-то в самой структуре происходящего было не так — открытость нападающих, отсутствие маскировки, темп движения, сам факт, что шурахи двигались по открытой местности, а не пытались подобраться незаметно, скрытно, — говорило о том, что они либо не воспринимают его, Седьмого, всерьёз, либо он чего-то не знает, не понимает их намерений. Из рассказов девушек, которые он уже, пусть криво-косо, но понимал, знал, кто это такие. Хотя так и не понял, зачем эти дикие аборигены убивают друг друга. А ещё он наблюдал за тем, как сменяются логи Системы в её паническом желании защитить генерала Квир Сана и прошитом в неё запрете на причинение вреда аллурианцам. И здесь развернулось настоящее поле боя. Седьмой чувствовал, как разогрелись импланты, — словно он сейчас находился в самом пекле сражения.
Ни у него, ни у Системы не было ни единого сценария на подобный случай. Ни в одной вложенной в них программе боевой подготовки не находилось ничего, что можно было бы применить к ситуации, смотрящей на него множеством глаз, размеренно шагающей к нему множеством ног — идущих в атаку. А в атаку ли? Не слишком-то всё происходящее походило на атаку в понимании Седьмого. Слишком показательно, похоже больше на встречу, смысла которой он пока не понимал. Его учили стрелять туда, куда прикажут, держать позицию, выполнять боевую задачу любой ценой, — и враг, с которым учили сражаться, был понятен, а тут… Никто не учил его читать чужие намерения или вести переговоры. Приходилось надеяться на Систему, с её базой и методом накопления данных, в попытке разобраться в происходящем.
Сола стояла позади. Пропасть между ними, появившаяся с того самого вечера, когда он отказал ей в поисках Малки, никуда не делась и сейчас, в момент, требовавший, казалось бы, полного единства. Сола пусть и держалась рядом с ним настороженно, отстранённо, но готова была вцепиться в спину духа, чтобы он укрыл её, заслонил от этих страшных чудовищ из страшных сказок. Потому что боялась шурахов, потому что теперь знала точно, что они настоящие, — знала, видела их природу. Сразу как-то позабылись её терзания, где она убеждала себя, что не стоит искать в духе опору. Она готовила без прежней теплоты, не вставала больше на его утренние тренировки в знак молчаливого протеста, отвечала на редкие вопросы односложно, холодно. Ей казалось, что между ними пролегла такая трещина, которую ничем уже не заделать, — пропасть, о существовании которой Седьмой, по сути, даже не подозревал.
Для него действительно ничего не изменилось. Запрос был отклонён, задача выполнялась в допустимых рамках, инцидент закрыт. Пусть он и сам не был согласен с Системой, но подчинился. Он не заметил, что Сола стала холоднее в разговоре, не связал её отстранённость со своим отказом — просто продолжал делать то, что делал всегда: выполнять поставленную задачу.
Шурахи остановились на почтительном расстоянии от входа в пещеру, на той самой поляне, что он превратил в тренировочную площадку из подручных средств, перед скальным выступом, там, где совсем недавно сделал арену для спаррингов, натаскав жёлтого песка с дальнего склона, где обнаружил его залежи.
Седьмой не стал выходить навстречу, всё так же стоя в проходе, оценивая обстановку. Сола осталась чуть позади него, в глубине лаза, — и когда один из воинов сделал резкое движение рукой с копьём, Седьмой машинально, без раздумий, сместился на полшага в сторону, оказавшись между ней и им.
Сола замерла, правильно распознав этот жест духа. Он закрыл её собой от возможного броска копья…
То, что случилось дальше, Сола запомнит на всю оставшуюся жизнь.
Пятерых пленников вывели вперёд — тех самых, со связанными руками, которых Сола заметила ещё стоя в ручье. Молодые, побитые, с испуганными, бегающими глазами, какие бывают у людей, ещё не переставших надеяться, — глазами, которые Сола слишком хорошо знала по собственному отражению в те годы, когда ещё носила чужое имя. Их поставили в ряд перед Седьмым, лицом к пещере, — будто выставляли напоказ не жертву, а подношение, которое требовалось увидеть, оценить, принять.
Один из стариков с костяными подвесками — тот, чьё бормотание Сола слышала ещё издали, — выступил вперёд. Его голос, низкий, гортанный, разорвал повисшую над поляной тишину странным, чужеродным напевом — он смотрел на духа и делал различные пассы руками, периодически кланяясь и размахивая своим странного вида ножом из чёрного обсидиана. Слов они не понимали, было лишь предчувствие чего-то недоброго. Чего-то, что случится здесь и сейчас. Весь строй шурахов в какой-то момент встал на колени, склонив головы, — кроме тех немногих воинов, что держали пленников. Шаман, закончив пение и пляски, повернулся к ним, и по его движению руки тех уронили на землю, прижав грудью к земле. А дальше было то самое, от чего у Солы застыла кровь в жилах. Крики пленников слились в единый ужасающий звук смерти. Им не заткнули рот, не перерезали горло. По двое воинов держали каждого пленника, а третий делал надрез на спине, вдоль позвоночника, затем точными движениями отделял рёбра, раскрывая их в конце наподобие крыльев. Воины, что проделывали эту процедуру, отличались от других. Их рогатые шлемы были украшены большими перьями, а на груди висели бусы из множества мелких черепов грызунов. Они больше своим видом походили на шамана, пусть и уступали тому в количестве атрибутов, но и держались всё время рядом с ним.
Самым же страшным было то, что жертвы до сих пор были ещё живы, когда в их внутренностях по воле шамана ковырялись мучители, — до самого последнего момента, когда те вздёргивали руки вверх, держа в них их сердца. Шаман же, взяв принесённое ему широкое глиняное блюдо, подошёл к воинам, и те сложили туда сердца пленников. Шаман снова повернулся к Седьмому и, сделав с десяток шагов навстречу, преклонил колено и положил блюдо на землю. Махнул рукой, и из строя шурахов к нему подбежал невысокий щуплый человек в лохмотьях с кожаным ошейником на горле. После чего шаман заговорил:
— Мой хозяин, шаман Вурдайлакх, приветствует тебя, сын неба. В знак нашей радости твоего появления прими в дар нашу жертву — это воины неправильных людей, пришедших за твоими дарами. Мы поймали их и дарим тебе их сердца. А также желаем твоему родичу здоровья, пусть боги помогут ему.
Человек, так же стоя на коленях, умолк, видимо ожидая ответа на речь шамана.
Сола не отвела взгляда, хотя каждая клеточка её тела молила не смотреть, закрыть глаза и уши. Что-то в глубине неё вынуждало смотреть, будто отвернуться сейчас означало бы разозлить шурахов, спровоцировать сделать с ней то же самое.
Перед глазами на миг всплыли лица — отца, братьев, она уже не могла с уверенностью сказать, чьи именно, память смешала их черты за годы, — и Сола до боли впилась ногтями в собственные ладони, чтобы не закричать, не броситься прочь, не выдать себя ничем, что могло бы быть прочитано как слабость перед лицом этих чудовищ.
