Малка растерялась от неожиданности такого вопроса, но постаралась быстро взять себя в руки и кивнула.

— Хорошо, — сказала она, и раб перевёл это одним звуком, гортанным, коротким.

Вождь удовлетворённо качнул рогатой головой. Задал следующий вопрос, чуть дольше первого.

— Хозяин спрашивает: сколько таких, как сын неба, живёт у горы, — перевёл раб. — Один или больше?

Малка замешкалась, не зная, солгать ли, преувеличить или сказать правду, но решила, что запутаться в собственной лжи здесь, где она не понимает ни слова из того, что говорят между собой её собеседники, будет куда опаснее.

— Двое, — сказала она. — Один — тот, кого вы видели. Он сильный, быстрый. Есть ещё один, старше, похоже родич, может отец, — он ранен, лежит без сил.

Раб перевёл. Вождь слушал внимательно, чуть склонив голову набок, отчего рога качнулись и на миг тень накрыла половину его лица, от чего Малку мелко передернуло, настолько жутко это выглядело.

Тогда, впервые, вмешался шаман.

Он не подошёл ближе — просто заговорил, резко, отрывисто, с той стены, у которой стоял, и в его голосе Малка расслышала не вопрос, а нечто, куда более похожее на требование. Раб дёрнулся, будто хотел ответить сразу, но замер, ожидая, повернётся ли к нему вождь за разрешением или ответит сам.

Вождь не повернулся. Он что-то бросил через плечо шаману — коротко, не глядя на него, — и снова обратился к переводчику, чуть громче прежнего, будто заново утверждая, чей сейчас черёд говорить.

Раб перевёл вождя:

— Хозяин спрашивает: опасен ли сын неба. Нападёт ли, если к нему придут говорить.

Малка облизнула пересохшие губы.

— Я не знаю, — честно ответила она. — Он дух. Я не всегда могу понять его. Но точно знаю, что он убивает быстро, когда хочет. И даже хозяин леса, что жил в той пещере скулил как шелудивый пес, когда дух забрал его жизнь. Я видела это своими глазами, — соврала она, посчитав, что тут ее слова никто не сможет проверить, ведь по большому счету все так и было, ну почти.

Пока раб переводил, Малка украдкой скосила глаза в сторону шамана — и заметила то, чего не поняла умом, но почувствовала: тот стоял неподвижнее прежнего, стиснув в кулаке одну из костяных подвесок на груди так, что костяшки побелели, и смотрел не на неё, а на вождя — долгим, тяжёлым взглядом, какой не бывает у человека, просто слушающего разговор.

Вождь, казалось, вовсе не замечал этого взгляда — или намеренно не замечал.

Он задал ещё один вопрос, и раб, чуть помедлив, будто подбирая слова понадёжнее, перевёл:

— Хозяин спрашивает: чего хочет сын неба. Останется ли здесь навсегда, или уйдёт, вернется на небо?

Малка растерялась. Она никогда не задумывалась над этим вопросом — Седьмой никогда не говорил при ней о планах, о его доме, о том, куда стремится, если вообще стремится куда-то. Но и говорить на все вопросы «не знаю» не стоит, так её положение может сильно пошатнуться.

— Не может, — соврала она. — Он лечит своего отца. Может, когда вылечит — вернется. А может, останется — он принял нашу клятву и мы с Солой теперь его тени. Он пока не говорил, что собирается обратно.

Раб перевёл. Вождь слушал внимательно, изредка кивая своим мыслям, будто прикидывая что-то про себя, взвешивая услышанное так, как взвешивают не слова пленницы, а условия будущей сделки.

Он задал ещё несколько вопросов — про пещеру, про то, чем питается сын неба, про Солу — вторую женщину, что живёт при нём, — и на каждый Малка отвечала так честно, как только осмеливалась, стараясь не сболтнуть лишнего о слабостях Седьмого, о его иссякающих кар-три-джи, о том, что старший дух почти беспомощен, с каждым разом всё больше привирая, конечно, но не так, чтобы прям совсем. Так с её слов вышло, что Дух к ней привязался и предложил стать его женщиной. Зачем её понесло в эти дебри именно сейчас, наверное, она и сама не смогла бы себе честно признаться, — может, подсознательно уловив интерес вождя, набивала себе цену, да только — ой! Как бы ей это всё потом боком не вышло, ведь не хотела лгать. И кому?

Раб переводил ровно, без выражения, но пару раз Малка заметила, как он чуть медлит перед тем, как озвучить её слова, — будто взвешивает, как лучше повернуть фразу, чтобы она легла удобнее для того, кто спрашивал.

Один раз, когда Малка упомянула, что дух умеет лечить раны — залечивать их так быстро, что даже глубокий порез затягивается за одну ночь, — шаман снова заговорил, на этот раз громче, почти перебивая переводчика на полуслове.

Раб замер, явно не зная, чьи слова переводить первыми.

Вождь поднял руку — и шаман умолк, хотя по тому, как он отвернулся, чуть дёрнув плечом, было ясно: не потому что согласился.

Раб перевёл наконец только слова вождя, будто вопроса шамана и не прозвучало вовсе:

— Хозяин благодарит тебя, женщина духа, за разговор. Сейчас тебя отведут обратно, отдыхать. Возможно тебя позовут снова. Пока можешь считать себя гостьей, но помни, что не стоит злоупотреблять расположением к тебе вождя Варгхо. Его милость и его гнев равно сильны и безгранично суровы к нарушителям его воли.

Малку подняли — на этот раз почти бережно, за локоть, а не за шиворот, — и повели прочь из пещеры, обратно в ее новое место жительства.

У самого выхода она обернулась — не сдержав своего любопытства, хотя и понимала, что это может быть неуместно и даже опасно.

Вождь продолжал сидеть на своём каменном возвышении, глядя куда-то в темноту пещеры, такой же страшный, большой и могучий. Шаман развернулся и, не сказав никому ни слова, зашагал в противоположную сторону, вглубь пещеры, туда, где тени съедал сумрак, и полы наброшенной на его плечи шкуры взметались от резких движений.

Малка не знала почему, но чувствовала. Что-то в этом молчаливом противостоянии отозвалось у неё внутри тревожным, ноющим зудом, подобно чувству беды, когда та на пороге, но ты её не видишь, — что вождь, что шаман вселяли в неё страх, она кожей чувствовала исходящую от них угрозу.

Обратно её вели той же дорогой, и на этот раз Малка позволила себе смотреть по сторонам внимательнее, её не торопили. Конвоиры, или всё-таки охранники, не пытались подгонять её ни словом, ни делом, получив, видимо, подробные указания от вождя — и почему-то ей казалось, что именно вождя, а не шамана.

У одной из землянок сидела старуха, разминая в глиняной плошке что-то тёмное, пахнущее смолой и травами, — снадобье или краску, Малка не могла сказать наверняка. Рядом с ней девочка, не старше семи лет, старательно училась плести из ивовых прутьев подобие корзины, то и дело поглядывая на старуху, ожидая одобрения. Малка даже темп сбавила, засмотрелась: старуха время от времени поправляла детские пальцы своими, узловатыми и тёмными от старости, точно так же, как когда-то поправляла руки самой Малки бабка Даная, обучая её плести силки. Обучение здесь, судя по всему, шло не от матери к дочери, а через поколение — от старших женщин к самым младшим, пока матери были заняты чем-то другим.

Дальше двое мужчин точили каменные наконечники, ловкими, отработанными до автоматизма движениями скалывая мелкие пластинки кремня, — работа, за которой Малка наблюдала прежде десятки раз у мужчин собственного рода, только здесь заготовки казались ровнее, аккуратнее, будто мастер знал какой-то секрет, недоступный мастерам Лосиного озера. Один из мужчин — судя по обилию шрамов и седине в волосах, из старших, — не работал сам, а следил за работой младшего, изредка поправляя хватку или указывая на неверный угол скола коротким жестом, раздавая затрещины, если юноша ошибался, и выкрикивал на него шурахские ругательства. Здесь, похоже, тоже было своё старшинство, свой порядок — не только у вождя и воинов, но и у простых ремесленников, каждый на своём месте, каждый знающий, кому подчиняется в своём деле.

Мимо прошла процессия из нескольких женщин с большими корзинами на плечах, полными чего-то, укрытого широкими листьями, — Малка уловила запах ягод и каких-то трав, слишком сильный, чтобы принять их просто за еду. Женщины шли к пещере, но не к тому входу, откуда Малку вывели, а к другому, меньшему, сбоку от главного, у которого стоял одинокий страж с копьём, в пышном рогатом шлеме, украшенном пучком тёмных перьев. Женщины у входа остановились, что-то произнесли — коротко, нараспев, будто заученную издавна фразу, — и лишь после этого страж, выпятив грудь, ответил грубым низким басом, но вскоре посторонился, пропуская их внутрь.