— Чистовик?

— Под опись в особый сектор. Выдавать только вместе с первым.

Поскрёбышев записал и унёс оба текста. Молотов остался у стола.

— Ты знал, что так делают?

Орлов взял папиросу. Зажечь её правой рукой не стал.

— Знал, что пишут начисто. Сегодня увидел, где при этом исчезает вопрос.

— Этот или прежний Сталин?

Орлов чиркнул спичкой о коробок левой рукой.

— Оба.

В Ленинграде Гришин пришёл в канцелярию управления с двумя понятыми из областной прокуратуры. Начальник канцелярии поставил перед дверью стул.

— Опечатывайте помещение, — сказал он. — Я против не возражаю. Документы не отдам.

— Почему?

— В шкафах ведомственная переписка. У вас нет допуска.

Гришин показал постановление Вышинского.

— Здесь написано: изъять входящий экземпляр указания от 30 ноября, карточку и журнал получения. Остальные шкафы меня не интересуют.

— Все три предмета хранятся в разных местах.

— Покажете каждое.

— Покажу копию. Подлинник ушёл в секретную часть.

— Когда?

— Первого декабря.

— Кто получил?

— Начальник секретной части.

— Старый или новый?

Начальник канцелярии снял очки.

— Первого декабря был старый.

— Фамилия?

— Кошелев.

Кошелева ночью перевели во внутреннюю тюрьму по распоряжению Агранова. Подлинник старого указания ушёл в ту же цепочку.

Гришин подвинул стул к двери и сел.

— Тогда ждём Кошелева.

— Его сюда не приведут.

— Тогда поедем к нему. А пока дайте копию и журнал.

Копию нашли в сейфе начальника канцелярии. На обороте стояла отметка о передаче в секретную часть. Вместо подписи получателя стояла одна буква «К». Рядом тонким карандашом приписали номер временного пропуска.

Номер совпадал с корешком, который нашли в будке гаража после исчезновения машины с прокурорским пакетом.

— Кто написал номер? — спросил Гришин.

— Не знаю.

— Кто мог взять копию из сейфа?

— Я. Мой заместитель. Секретарь.

— Всех троих не вызывать никуда. Образцы карандаша и почерка снимете здесь.

Начальник канцелярии взял лист, потом положил обратно.

— В моей канцелярии уже сидят два прокурорских. Завтра меня снимут за букву карандашом.

— Если букву писали вы, снимут не за букву.

В кабинете рядом два писаря начали переписывать журнал. Гришин сел так, чтобы видеть обе руки начальника. Через полчаса за окном остановилась машина НКВД. Из неё вышли двое и пошли к парадному входу.

Гришин закрыл журнал.

— Кого вызывали?

Начальник канцелярии посмотрел в окно.

— Никого.

Двое поднялись на этаж. Старший потребовал передать ему начальника канцелярии для допроса по делу Кирова.

— Основание? — спросил Гришин.

— Распоряжение следственной группы.

— Покажите.

— Устное.

Гришин открыл журнал и записал время прихода, фамилии обоих и слова «устное распоряжение».

— Я нахожусь при нём по поручению Вышинского. Допросите здесь.

Старший отказался.

— Тогда напишите, что ушли без него.

Оба сотрудника остались у двери. Начальник канцелярии опустился на стул и попросил дать ему закурить.

Вышинский приехал через сорок минут. Он увидел двух сотрудников у двери и потребовал вписать их в опись как присутствующих. Старший связался с Аграновым. После разговора оба ушли, не забрав ни начальника, ни журнал.

К шести вечера копию, журнал и образцы почерка опечатали в отдельных пакетах. Подлинник старого указания по-прежнему не нашли.

В тот же час в Москве Каганович получил копию нового распоряжения по допросам. Помощник принёс её вместе с вечерней сводкой.

— Что за Карпов? — спросил помощник.

Каганович открыл верхний ящик. Незарегистрированной записки там не было. Он достал её из внутреннего кармана и положил под сводку. Инициалы «Л. М.» оказались рядом с печатью его секретариата.

— Подними всех Карповых в аппарате и в командировках за ноябрь, — сказал он. — Копию этого распоряжения никому.

— В секретариате спросят, для чего проверка.

— Скажешь: сверяем командировочные расходы.

— А записку?

Каганович прочитал её ещё раз.

— Записку не видел.

Помощник взял сводку и вышел. Каганович дождался, когда дверь закроется, и убрал записку обратно в карман.

К восьми вечера милиция нашла машинистку следственной группы в медпункте трамвайного парка. Её привёз туда вагоновожатый: женщина сидела на скамье у конечной без шапки и не могла назвать адрес. Врач нашёл след укола на левом предплечье.

Вышинский показал ей два текста. Она узнала прокурорский экземпляр и сказала, что чистовик печатала по отдельным листам. Агранов приносил каждый из соседней комнаты. Последний лист уже лежал у него в папке. Вопросов она не печатала, потому что их на листе не было.

— Кто велел везти вас после работы? — спросил Вышинский.

— Сказали, домой.

— Кто сказал?

— Помощник товарища Агранова. В машине мне дали выпить. Сказали, чтобы не тошнило. Потом я ничего не помню.

— Водителя видели?

— Фуражку. Он не оборачивался.

Вышинский потребовал взять кровь и мочу для анализа, описать одежду и передать секретарю стакан и кувшин, из которого она пила. Женщину оставили в медпункте с милицейской охраной. НКВД к ней не допустили.

В Москву ушла телефонограмма из семи строк. Поскрёбышев разложил её на столе рядом с двумя вариантами протокола.

— Дроздов виновен, — сказал Молотов. — Чистовик этого не отменяет.

— Не отменяет.

— И Медведь виновен.

— В провале охраны и работы управления.

— А в центре?

— Теперь у нас есть только признание, которое составили без вопроса.

За дверью громко спросили, где товарищ Сталин. Поскрёбышев вышел и вернулся с Орджоникидзе. Тот держал под мышкой толстую папку, перевязанную суровой бечёвкой.

— Коба, у тебя есть пять минут?

— Есть.

Орджоникидзе положил папку на стол. Бечёвку не развязал.

— Сколько заводов уже встало? — спросил Орлов.

— Пока два, — ответил Орджоникидзе. — К утру будет больше.

— Пока два, — сказал Орджоникидзе. — К утру будет больше.

Он разрезал бечёвку ножом для бумаг. В папке лежали заводские сводки, копии решений райкомов и три сменных журнала. Первым стоял подшипниковый завод. Вторым — турбинный цех ленинградского завода, где начальника участка сняли после ночного звонка из райкома.

— Завод встал весь? — спросил Орлов.

— Два цеха. У них ротор на балансировке. Сняли человека, который решал, можно ли его пускать. Заместитель отказался подписать приёмку. Сидит у директора с трёх часов ночи.

— За что сняли начальника?

— В двадцать седьмом был секретарём оппозиционной ячейки. В двадцать восьмом подал заявление. С тех пор его трижды проверяли.

— Связь с Николаевым?

— Нет.

— С ленинградской группой?

— В деле нет.

Молотов взял сменный журнал. Начальник участка записал в два часа сорок минут: «Ротор годен после устранения осевого биения». В три часа две минуты секретарь парткома дописал поперёк строки: «От работы отстранён».

— Ротор годен? — спросил Молотов.

— Его не пустили, — ответил Орджоникидзе. — Инженер отказался ставить свою подпись после того, как увидел поправку парткома.

Орджоникидзе достал из папки ещё один лист. Это была утренняя сводка подшипникового завода. Линия Баженова дала за смену на триста восемьдесят колец меньше плана. Потерю объяснили простоем и испорченным приспособлением. Ниже директор дописал: «Начальник цеха с работы не снят. Пропуск партком не вернул».

— Он как в цех вошёл? — спросил Орлов.

— Через служебные ворота. Каждый раз директор писал записку охране. Два раза за смену.

— Почему партком не вернул пропуск?

— Проводит партийную проверку.

— Пусть проводит. К пропуску это какое имеет отношение?