Агранов ответил сразу:

— В комнате допроса.

— Кто разрешил?

— Следствие.

Орлов закрыл журнал.

— Я спросил: кто разрешил?

Агранов выдержал паузу.

— Я.

Орлов встал.

— Ведите.

Поскрёбышев открыл дверь первым.

В коридоре уже стоял Карпов, дежурный по постам. За ним двое сотрудников держали под руки человека в форме управления. Дроздов был без папки.

Орлов прошёл мимо них.

— Оба останутся здесь.

— Слушаюсь, — сказал Медведь.

У лестницы Агранов догнал его на полшага.

— Товарищ Сталин, Николаев сейчас в состоянии, при котором прямой разговор может быть бесполезен.

Орлов не остановился.

— Оттого и суетились? — бросил Орлов.

Агранов шёл рядом.

— Я торопился сохранить показания.

— Ты торопился состряпать удобную версию.

У двери комнаты допроса стояли 2 охранника. Один открыл сразу.

Внутри за столом сидел Николаев. Маленький, серый, с опухшими веками. Перед ним лежал лист. На листе было 4 строки машинописи и пустое место для подписи.

Орлов остановился на пороге, вглядываясь в убийцу Кирова.

Николаев поднял голову и сказал:

— Я это уже подписывал.

Комната была меньше, чем показалась с порога. Стол придвинули к окну, чтобы дневной свет падал на бумагу, а не в лицо допрашиваемому. На подоконнике стояла чернильница, рядом лежали 2 пера и промокательная бумага. Николаев сидел без ремня и галстука. Ворот рубахи расстегнули. На левой скуле темнел кровоподтёк, на нижней губе запеклась кровь. Руки лежали на столе ладонями вниз. Правый указательный палец был в чернилах.

За его спиной стоял сотрудник в кожаной куртке. Второй сидел у стены с блокнотом на колене. На краю стола лежали 4 строки машинописи: «Я, Николаев Леонид Васильевич, признаю, что действовал по заданию группы бывших зиновьевцев…» Дальше шли слова о подготовке убийства и «центре недовольных». Под текстом оставили место для подписи и дату — 2 декабря 1934 года. Время не указали.

— Я это уже подписывал, — повторил Николаев.

Орлов вошёл. Поскрёбышев закрыл дверь. Агранов остался справа, у шкафа, Молотов — у окна. Медведь хотел войти следом, но Орлов остановил его движением руки.

— Вы останетесь в коридоре. Дроздова не отпускать. Карпова тоже.

Медведь кивнул и вышел. Сотрудник у стены поднялся, прижав блокнот к животу.

У стены сидел Баранов, уполномоченный секретно-политического отдела. Текст ему дал следователь Розанов; машинистка отпечатала 2 экземпляра. Первый лежал на столе, второй Баранов назвал «в работе у следственной группы». Орлов взял лист за верхний край. Бумага была ещё влажной, буква «о» в слове «зиновьевцев» отпечаталась жирнее остальных. Под листом осталась копирка. Один экземпляр собирались подшить, второй уже вынесли из комнаты.

— Вернуть второй экземпляр. Сейчас.

Орлов положил ладонь на копирку. Если второй экземпляр уже вышел из комнаты, через час он мог оказаться в шифровке, вечером — в Москве, утром — в справке Политбюро. Подпись Николаева для этого была желательна, но не обязательна. Достаточно написать: «в ходе допроса подтвердил». Он видел такие формулы в архивах. За ними всегда исчезало время, вопрос и человек, который первым произнёс нужное слово.

Агранов не двинулся.

— Товарищ Сталин, документы следствия находятся в работе у назначенных сотрудников.

— Поэтому они и должны быть на месте. Поскрёбышев, запишите время: 08:47. Второй экземпляр листа находится вне комнаты допроса. Кто вынес — установить.

Поскрёбышев открыл блокнот. Агранов повернул голову к Баранову.

— Принесите.

Баранов вышел быстро. Сотрудник за спиной Николаева остался. Орлов посмотрел на него.

— Вы участвовали в допросе?

— Охрана, товарищ Сталин.

— Тогда ждите за дверью.

Когда дверь закрылась, Николаев поднял голову. Глаза у него были воспалённые, но не сонные. Он следил за бумагой, за руками Агранова, за Молотовым. Сталина он старался не разглядывать. Страх не мешал ему считать людей в комнате. Это был не человек, который потерял связь с происходящим. Он понимал, кто перед ним, и ждал, какую роль ему предложат.

На запястьях остались полосы, на костяшках — ссадины. Кровоподтёк на скуле наливался снизу, значит, удар был недавний. Орлов спросил, осматривал ли Николаева врач после ночного допроса. Агранов ответил: медицинская помощь не требовалась. Николаев усмехнулся и показал разбитую губу. В журнале выводов отметки о враче не было. Орлов велел вызвать врача из охраны поезда и до осмотра не давать Николаеву никаких бумаг на подпись. Агранов возражать не стал, но записал распоряжение отдельно.

Орлов сел напротив. Стул оказался низким; колени упёрлись в нижнюю доску стола. Он не стал пересаживаться. Молотов достал блокнот. Агранов открыл свою папку.

— Папку закройте, Яков Саулович.

Агранов не изменился в лице.

— Мне понадобятся материалы для уточнения ответов.

— Сначала ответы. Потом материалы.

Папка закрылась.

Орлов повернул машинописный лист к Николаеву.

— Что именно вы уже подписывали?

Николаев ответил: «Про группу». Какую именно, говорить не хотел и кивал на машинописный текст. После нескольких вопросов отделил собственное действие от чужого знания: убийство готовил он, но «они знали». Кто — не назвал. Агранов напомнил о 2 ночных признаниях и бывших зиновьевцах. Орлов остановил его: ещё один ответ вместо Николаева — и Агранов пересядет на его стул.

— Кто знал?

— Все знали, как со мной поступили.

Николаев заговорил быстрее. Его исключали, потом восстановили с взысканием. Работы не давали. Обращения возвращали вниз, к тем же людям, на которых он жаловался. В райкоме держали в коридоре, в обкоме не принимали. Он называл должности, кабинеты, даты, но ни разу не назвал человека, который помогал готовить убийство. Каждая фамилия оказывалась фамилией чиновника, не ответившего на заявление.

Орлов слушал и не перебивал. На 3-й минуте Николаев перестал смотреть на Агранова. На 5-й начал говорить громче. Он перечислял комиссии, взыскания и непринятые заявления. От Кирова ждал одного: вернуть работу, уважение и место в партии. Отказ он счёл намеренным унижением.

— Вы стреляли из-за работы? — спросил Орлов.

Николаев дёрнул плечом.

— Не из-за работы.

— Из-за партии?

— Партия от меня отвернулась.

— Вы состояли в партии, когда стреляли?

Николаев не ответил сразу.

— Восстановили.

— Значит, не отвернулась.

— На бумаге восстановили. А жить как? Я ходил. Я писал. Они смеялись.

— Кто смеялся?

— В обкоме. В райкоме. Везде.

— Фамилия.

Николаев назвал 2 фамилии работников аппарата. Молотов записал. Агранов держал руки на закрытой папке. Оба названных человека уже были в справке по задержанным, которую принёс Дроздов. Орлов видел их утром. Совпадение ничего не доказывало: Николаев мог знать их сам, а следствие — взять из его жалоб. Но порядок появления фамилий снова исчезал.