Ягода протянул руку.

— Мне.

Сотрудник отдал.

Нарком вскрыл конверт ногтем. Внутри было три страницы машинописи и короткая записка сверху.

Ягода прочёл первую страницу. Потом вторую. На третьей задержался.

— Что? — спросил Орлов.

Ягода передал лист Агранову.

Тот пробежал глазами и впервые за весь день посмотрел на часы раньше, чем на Сталина.

— Откуда? — спросил Орлов.

— Из комнаты Соколова.

Орлов повернулся к Поскрёбышеву.

— Когда начали этот допрос?

Секретарь нашёл строку.

— В 18:11.

Орлов посмотрел на часы. 18:29.

Ягода положил три страницы на стол.

— В 18:24 Соколов подписал признание. Три страницы.

— В чём?

Ягода ответил уже без улыбки:

— В существовании зиновьевского центра. Первым руководителем он назвал Котолынова.

Три страницы лежали поверх листа Котолынова. В 18:11 Соколова посадили за стол. В 18:24 он уже подписал существование зиновьевского центра и назвал руководителя. Тринадцать минут на имя, устройство организации, две встречи и цель. Орлов не перечитывал выводы. Он смотрел на поля: время начала, время окончания, подпись следователя, подпись секретаря. Документ был чистый. Слишком чистый для человека, которого утром ещё даже не собирались арестовывать.

— Кто допрашивал?

Агранов назвал сотрудника второго отделения — Лурье.

— Он получил мои правила?

— Под расписку.

— Лист вопросов где?

Агранов повернулся к двери. Ягода остановил его ладонью.

— Принесут. Ответ уже есть.

— У вас ответ всегда приходит раньше бумаги?

— Протокол готов. Лист Лурье сейчас принесут.

Орлов придвинул первую страницу. Соколов начинал с того, что «с 1932 года состоял в контрреволюционной зиновьевской группе». На второй называл Котолынова «руководителем центра». На третьей уже говорил о «террористических настроениях», хотя ни оружия, ни поручения, ни разговора с Николаевым в протоколе не появилось. Между этими формулами лежали две встречи: одна «осенью», вторая «примерно в ноябре». Ни квартиры, ни свидетеля, ни часа.

— Соколова сюда. С врачом.

Ягода посмотрел на часы.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Тогда Котолынова тоже?

— Пока нет.

Агранов чуть повёл бровью.

— Он уже назван руководителем.

— Потому и посидит отдельно.

Через четыре минуты принесли лист вопросов. Поскрёбышев принял его у посыльного, записал время и положил рядом с признанием. Орлов начал читать сверху. «Состояли ли вы в зиновьевской организации?» — первый вопрос. «Кто руководил центром?» — второй. «Какие террористические задачи ставились?» — третий. «Кто был связан с Николаевым?» — четвёртый. Дальше шли встречи, адреса, поручения. Порядок ответов Соколова совпадал с этим листом почти строка в строку.

— Когда составили?

Агранов ответил:

— До допроса.

— Время?

На листе стояло 18:07.

— Автор?

— Лурье.

— Сам?

— По материалам дела.

Орлов поднял глаза.

— В 18:07 у него уже был «центр». Откуда?

Агранов выдержал взгляд.

— Из оперативной разработки бывших зиновьевцев.

— Которую мы сегодня отделили от убийства.

— Мы отделили основание для ареста. Не сведения.

Ягода сел напротив и не вмешался. Орлов ещё раз сверил лист вопросов с протоколом: следователь дал готовую схему, Соколов заполнил её фамилиями. Это могло оказаться и давлением, и привычкой отвечать ожидаемыми словами, и правдой. Но подтвердить эти три страницы одной подписью было нельзя.

— Лурье сюда не звать. Его бумаги — прокурору. До моего разрешения Соколова больше никто не спрашивает.

— Вы отстраняете следователя? — спросил Ягода.

— Нет. Оставляю там, где он есть.

— Почему?

— Хочу посмотреть, кому он сообщит, что его не вызвали.

Ягода медленно кивнул.

— Значит, Лурье остаётся на месте, но за ним смотрят.

— Да. И его звонки после допроса проверьте отдельно.

У двери кашлянул Поскрёбышев. Молотов посмотрел на Орлова, но промолчал. Ягода уточнил, кто поставит наблюдение: ленинградских сотрудников он к Лурье не допустит. Агранов назвал двух человек из московской группы. После этого попросил зарегистрировать запрет на повторный допрос Соколова. Поскрёбышев поставил время и подпись. Теперь любое возвращение Лурье в комнату стало бы нарушением прямого приказа Сталина.

Соколова ввели в 18:41. Врач шёл следом. Следов побоев не отметил: давление повышено, руки дрожат, жалуется на тошноту. Соколов сел только после разрешения и сразу посмотрел на свои три страницы. Узнал. Перевёл взгляд на следователей и сжал губы.

— Подпись твоя? — спросил Орлов.

— Моя.

— Читал перед подписью?

— Читал.

— Всё понял?

Соколов потёр большой палец о край стола.

— Понял.

— Котолынов руководил центром?

— Я так сказал.

— Я спрашиваю, руководил?

Соколов посмотрел на Агранова. Тот стоял в стороне и не двигался.

— Мы считали его старшим.

— Кто «мы»?

— Люди.

— Фамилии.

— Я написал.

— Здесь семь фамилий нет. Здесь три.

Соколов замолчал. Орлов не помогал. Ягода тоже. Поскрёбышев записал вопрос и оставил место под ответ. Через несколько секунд Соколов назвал Румянцева, Ханика и ещё одного человека из старой оппозиционной компании. На вопрос, где они втроём называли Котолынова руководителем, он сначала сказал «на квартире», потом поправился: «после собрания». Чьей была квартира, не помнил.

— Когда?

— Осенью.

— Месяц.

— Октябрь. Может, конец сентября.

— Киров тогда обсуждался?

— Руководство обсуждалось.

— Я спросил Кирова.

— Нет.

Ягода вмешался впервые:

— А Николаев?

Соколов дёрнул головой.

— Его знали.

— Кто?

— В Ленинграде многие знали.

— В центре кто его знал?

— Не могу сказать.

Орлов положил ладонь на протокол.

— Стоп. Сначала одна встреча. Где. Когда. Кто сидел. Кто вошёл позже. Без «центр», пока он сам место не назовёт.

Агранов сказал:

— Так можно потерять главное признание.

— Оно уже у вас. Три страницы. Теперь посмотрим, стоит ли под ними человек.

Поскрёбышев начал новый лист. Вопросы пошли в другом порядке. Не «кто руководил», а где видел Котолынова в последний раз. Не «какие задачи ставились», а что говорили. Не «кто связан с Николаевым», а когда Соколов лично видел Николаева. На третьем вопросе признание стало рассыпаться на обычные встречи: коридор института, партийное собрание, разговор возле столовой. На пятом выяснилось, что Николаева Соколов не видел с весны.

Ягода слушал без возражений. Когда Соколов уходил в общую фразу, нарком возвращал его к фамилиям и дважды уточнял место встречи. Агранов уже не вмешивался. Молотов сидел у окна и читал оба протокола одновременно, загибая уголок чистого листа на каждом расхождении во времени.

— Террористические задачи кто поставил? — спросил Орлов.

Соколов побледнел.

— Так говорили.

— Кто?

— Что борьба обостряется.

— Это не фамилия.

— Котолынов говорил о борьбе.

— Слово «террор» сказал?

— Не помню.

— Убийство сказал?

— Нет.

— Киров?

— Нет.

Орлов подвинул ему первую страницу признания.

— Здесь написано: «террористические задачи».

Соколов прочитал строку, сглотнул.

— Следователь спросил, были ли настроения.

— Какие слова ты ответил?

— Что люди злые. Что после разгрома оппозиции многие…

Он оборвал себя.

— Многие что?

— Ненавидели.

— Кого?

Теперь Соколов смотрел только в стол.

— Руководство.

Ягода взял первую страницу и постучал ногтем по полю.

— Ненависть к руководству после оппозиционной борьбы. Участники связаны между собой. Один из них знаком с Николаевым. Вы хотите, чтобы следователь не проверял террор?