— Подойдёт, — сказал Орлов.

— Он не понимает следствия.

— Ему надо понимать, что пять листов не равны семи.

Приказ подписали в 18:05. Ягода остался наркомом и руководителем следствия. Агранов сохранил должность, но потерял самостоятельный доступ к трём каналам. Вышинский получил первые экземпляры и право приостановить перевозку на шесть часов. Контрольный сектор — журнал копий без доступа к агентурным именам. Все разногласия уходили Орлову и Молотову в тот же день.

— Десять дней, — сказал Ягода.

— Первый отчёт через сорок восемь часов.

— За сорок восемь мы только перепишем описи.

— Не переписывать. Сверить существующие.

— Там разные формы.

— Пусть останутся разными. Рядом поставить расхождение.

Ягода расписался последним. Не под словом «согласен», а в строке «получил к исполнению».

Когда совещание закончилось, он задержал Кагановича в коридоре.

— Лазарь, твой помощник дал им маршрут доклада.

— Потому что твой секретарь уже зарегистрировал его как решение.

— Теперь прокурор войдёт в мои протоколы, а контроль Совнаркома — в копии. Следом войдут в твои кадровые списки.

— В мои уже вошли.

— Значит, нам обоим невыгодно, чтобы Карпова первым нашёл Вышинский.

Каганович прикрыл дверь в коридор.

— Ты знаешь, кто он?

— Нет. Но у него пропуска из ленинградской секретной части и доступ к твоим курьерам.

— Моих курьеров он не получит.

— Один уже исчез.

Каганович сунул руку во внутренний карман. Записку с инициалами «Л. М.» не достал.

— Если найдёшь Карпова, сначала сообщишь мне.

— А ты?

— Проверю, кто пользовался моими инициалами.

— Уже проверяешь?

— С сегодняшнего дня.

Ягода задержал взгляд на его внутреннем кармане, затем застегнул свою папку. Они разошлись в разные стороны коридора.

В кабинете Орлова Поскрёбышев раскладывал первые материалы по новому порядку. Три папки, три описи, три времени получения. Первым расхождением оказался протокол Николаева.

В экземпляре НКВД Николаев говорил: «О необходимости удара по руководству мне разъясняли бывшие вожди оппозиции».

В прокурорской копии было: «Я сам решил, что удар сделает меня известным».

На полях чистовика рукой Агранова стояло одно слово: «Каменев?»

Под ним оформили две повестки под одним номером. В экземпляре НКВД Каменев вызывался как подозреваемый. В прокурорском — как свидетель. В журнале доставки стояло: курьер вышел в 17:20. Какой экземпляр он унёс, не отметили.

Поскрёбышев спросил:

— Какую отправили?

Секретарь следственной группы по телефону ответил, что обе лежали в одной папке.

— Курьера вернуть, — сказал Орлов. — Составить одну повестку и указать основание вызова.

Телефон зазвонил прежде, чем он убрал бумаги. Из приёмной сообщили: Каменев сам пришёл в прокуратуру и требует узнать, кем его считают до первого вопроса.

— Свидетелем, — сказал Орлов. — Пока свидетелем.

Вышинский повторил ответ в трубку. Каменев ждал в кабинете дежурного прокурора и отказывался проходить дальше, пока ему не покажут повестку без исправлений. Первую, где его назвали подозреваемым, успел увидеть швейцар в доме. Вторую принесли в прокуратуру через двадцать минут.

— Он спрашивает, сможет ли уйти после допроса, — передал Вышинский.

— Скажи, что решение будет зависеть от его ответов. Если положение изменится, он получит отдельное постановление с фамилией того, кто изменил.

Поскрёбышев записал время: 19:06, 9 декабря 1934 года. Рядом положил два экземпляра повестки. Номер у них был один, тексты разные, отметки о вручении не было ни на одном.

Орлов велел доставить Каменева в Кремль автомобилем прокуратуры. Сотрудникам НКВД в машину не садиться. Каменев должен был собственноручно написать, что согласился приехать, а прокурорский работник — поставить время выезда и прибытия.

Ягода сидел у края стола. После распоряжения он спросил:

— Почему не допросить его там?

— Потому что две твои повестки уже добрались туда раньше нас.

— Одну выписала прокуратура.

— Под тем же номером, который появился у Агранова.

Вышинский положил трубку.

— Мой секретарь получил номер из следственной группы. Текст составлял сам.

— Кто велел ему называть Каменева свидетелем?

— Я.

— А подозреваемым? — спросил Орлов у Ягоды.

Нарком вызвал секретаря коллегии. Тот нашёл запись: проект подготовлен по помете Агранова на протоколе Николаева, разрешение на вызов дал начальник секретно-политического отдела. Фамилия начальника стояла полностью. Отдельного решения о привлечении Каменева не было.

— Отменить обе, — сказал Орлов. — Новую повестку оформить как вызов свидетеля для проверки слов Николаева. Старые приложить к делу. Не уничтожать.

Ягода потребовал оставить на первой помету, что она не вручена.

— Иначе завтра скажут, что мы скрыли первоначальное намерение следствия.

Орлов посмотрел на него. После потери единственного журнала Ягода начал заботиться о первоначальных намерениях.

— Оставьте, — сказал он.

Каменева ввели в 19:38. Он снял пальто ещё в приёмной и нёс его на руке. Прокурорский сопровождающий подал Поскрёбышеву лист с двумя отметками времени. Каменев дождался, пока лист зарегистрируют, и только после этого сел.

За последние годы он постарел сильнее, чем на фотографиях, которые помнил Орлов. Круглое лицо осунулось. Глаза всё время возвращались к Ягоде, хотя первый вопрос задал Вышинский.

— Лев Борисович, вам разъяснено, в каком качестве вас вызвали?

— Мне разъяснили, что до первого неудобного ответа я свидетель.

Вышинский не записал фразу.

— Запишите, — попросил Каменев. — Я приехал добровольно после того, как у меня дома показали другую повестку.

— Кто показал? — спросил Орлов.

— Дворник поднялся к жене. Перед этим двое спрашивали, дома ли я. Один назвался сотрудником следственной группы Агранова. Повестку держал сложенной, но жена прочла верхнюю строку.

— Откуда вы узнали о второй?

— Позвонил знакомому в прокуратуру. Он посоветовал приехать самому, пока меня не повезли ваши люди.

Каменев повернул голову к Ягоде.

— Я решил, что парадный вход сегодня надёжнее чёрного.

— Фамилию знакомого назовите, — сказал Вышинский.

Каменев назвал помощника прокурора Москвы. Вышинский записал и передал лист своему сотруднику для немедленной проверки звонка.

Орлов положил перед Каменевым прокурорскую копию протокола Николаева. Нужная строка была отмечена красным уголком, без подчёркивания.

— Читайте.

Каменев прочитал вслух:

— «О необходимости удара по руководству мне разъясняли бывшие вожди оппозиции».

Он вернул лист.

— Фамилии нет.

— На другом экземпляре Агранов написал вашу.

— Вопросительный знак оставил?

— Оставил.

— Тогда Яков Саулович ещё осторожен.

Агранова в комнате не было. Орлов не позволил ему вести этот допрос, но распорядился ждать в соседнем кабинете вместе с прокурорским следователем.

— Вы знакомы с Николаевым? — спросил Вышинский.

— Нет.

— Видели его раньше?

— Если его фотографию печатали в газетах, мог видеть. Живого — не помню.

— С Котолыновым?

Каменев поправил рукав пиджака.

— Фамилию знаю по старой ленинградской оппозиции.

— Я спрашивал о знакомстве.

— Лично разговаривал дважды или трижды. До его восстановления в партии.

— С Румянцевым?

— Тоже.

— С Соколовым?

Каменев посмотрел на протокол ещё раз.

— Каким Соколовым?

Поскрёбышев подал справку: Пётр Васильевич Соколов, ленинградская группа, задержан после показаний по делу Николаева.

— Знал, — ответил Каменев. — Давно.

— Когда встречались последний раз?

— Не помню.

— В этом году?

— Возможно.

— В Москве?

— Возможно.