Орлов забрал справку у Поскрёбышева. Каменев перестал смотреть на Ягоду. Теперь он следил только за руками Орлова и ждал бумаги, которой у них не было.

— Вы приехали узнать, чего я хочу? — спросил Орлов.

Каменев не ответил сразу.

— Этого теперь хотят многие.

— Я спрашиваю о вас.

— Да. Признания можно получить дома. Для разговора в Кремле обычно требуется что-то ещё.

— Сегодня требуется установить, произносили ли вы перед Николаевым или его знакомыми слова об ударе по руководству.

— Если бы произносил перед Николаевым, вы бы не показывали мне строку без фамилии.

Ягода подвинул стул ближе.

— Вы слишком быстро решили, чего в деле нет.

— Я решил только, чего нет на показанном листе. Остальное, Генрих Григорьевич, вы держите у себя.

Вышинский попросил отвечать о Соколове. Каменев повторил, что точной даты не помнит. Тогда Орлов распорядился привести Николаева. До очной ставки Каменев оставался свидетелем; это записали в протоколе отдельной строкой.

Пока ждали, из его карманов вынули вещи по описи: часы, ключи, портсигар, записную книжку и 86 рублей. Каменев возразил против досмотра свидетеля.

— Это не досмотр, — сказал Вышинский. — В комнату очной ставки нельзя проносить записи. После вернём под расписку.

— А если не вернёте?

— Тогда в описи останется моя подпись.

Каменев перелистал книжку сам. Две страницы были вырваны давно: у корешка лежала пыль, края потемнели. Свежих обрывов Поскрёбышев не увидел. Книжку положили в конверт и заклеили при владельце.

Николаева ввели в 20:17. Конвой состоял из сотрудника московской группы и человека прокуратуры. Ягода потребовал проверить фамилии обоих. Поскрёбышев вписал их в протокол до начала.

Николаев вошёл без ремня и шнурков. Левая штанина цеплялась за пол. Каменева он узнал сразу и назвал по имени, но на вопрос, где видел, ответил:

— На портретах. На собраниях показывали.

— Он присутствовал на собрании? — уточнил Вышинский.

— Портрет показывали. В газете.

Каменев отвернулся к окну. Николаев сел напротив, не дожидаясь разрешения.

Вышинский прочитал спорную строку и спросил, кого Николаев называл бывшими вождями оппозиции.

— Их и называл. Зиновьева. Каменева.

— Когда вы говорили с Каменевым?

Николаев посмотрел на человека, чью фамилию только что произнёс.

— Лично не говорил.

— Кто передал вам его указание?

— Мне говорили, что в Москве согласны.

— Кто говорил?

— Котолынов. Соколов говорил. Все знали.

Вышинский остановил запись и потребовал разделить ответ. Николаев сначала повторил Котолынова, потом заявил, что фамилию Соколова услышал на допросе, но самого Соколова мог видеть раньше. Время встречи с Котолыновым назвал летом, затем осенью. Место — квартира, партийный клуб или улица у столовой.

— Что именно вам передали от Каменева? — спросил Орлов.

— Что Киров долго не продержится.

— Эти слова вы слышали?

— Мне рассказывали.

— Кто?

Николаев потёр щиколотку босой ногой. Конвойный переставил стул так, чтобы видеть его руки.

— В старом протоколе написано.

— Я спрашиваю о человеке.

— Румянцев мог говорить.

— Говорил?

— Они все так думали.

Каменев попросил разрешения задать вопрос. Вышинский отказал: очную ставку ведёт следователь. Тогда Каменев обратился к Орлову:

— Пусть он скажет, каким словом я приказал ему стрелять.

— Он уже сказал, что с вами не разговаривал.

— Через кого приказал.

Орлов повторил вопрос Николаеву. Тот долго рассматривал край стола, потом произнёс:

— Приказа не было. Я знал, что они одобрят.

Ягода потребовал уточнить, кого Николаев подразумевает под словом «они».

— Тех, кого выгнали. Тех, кого Киров давил.

— Кто из них знал о револьвере?

— Никто.

— Кто знал день?

— Я сам не знал день.

— Кто достал пропуск?

— У меня был партийный документ. Я пришёл по заявлению.

Вышинский поднял первый протокол от 1 декабря. В записи, сделанной в 21:18, Николаев признавал выстрел и подготовку. Мотивом называл потерю работы, взыскания и отношение партийных органов. Фамилии бывших оппозиционеров появились позже.

Каменев попросил прочитать страницу целиком. Орлов разрешил. Тот возвращался к отдельным словам и дважды спрашивал, кто их записал. При фамилии Баранова кивнул, затем заявил, что с ним не знаком.

— Что изменилось после двадцати одного восемнадцати? — спросил Вышинский у Николаева.

— Мне сказали, что одного моего выстрела мало.

— Кто сказал?

— Следователь. Не этот. Другой. Потом вошёл Агранов.

Из соседней комнаты донёсся стук стула. Поскрёбышев посмотрел на дверь, но не открыл.

— Что сказал Агранов?

— Спросил, хочу ли я оставить детей без матери. Сказал, что Котолынов уже всё дал. Показал фамилии.

— Каменев там был?

— Нет.

— Его фамилия была на листе?

Николаев поморщился.

— Не помню. Зиновьев был. Или спрашивали про него.

Вышинский записал ответ дословно. Ягода потребовал внести, что Николаев подтверждает политические разговоры Котолынова и Румянцева. Прокурор согласился, но добавил: приказ, знание подготовки и прямая связь с Каменевым не подтверждены.

— Вы закончили? — спросил Каменев.

— С Николаевым — да, — ответил Орлов.

Николаев поднял голову.

— Он теперь уйдёт?

— А меня расстреляют. Я один всё сделал, значит, один и отвечу. А они говорили.

— Назовите слова и место, — сказал Вышинский.

— Я уже называл.

— В трёх вариантах.

Николаев ударил ладонью по колену.

— Я не стенографировал. Они Кирову смерти желали. Теперь сделают вид, что чай пили.

Каменев повернулся к нему.

— Я не пил с вами чай.

— Со мной не пили. С ними пили. Они потом ходили и говорили, что Москва ждёт.

Вышинский спросил, кто ходил. Николаев назвал Котолынова и Румянцева, потом добавил Соколова с оговоркой, что лично его почти не знал. Каменева среди встречавшихся не назвал.

Очную ставку закончили в 21:03. Николаева вывели. За дверью конвойный попросил выдать ему шнурки хотя бы до автомобиля. Поскрёбышев распорядился вернуть после осмотра: в описи изъятых вещей шнурки значились, ремень — нет. Сотрудник НКВД уверял, что ремень остался в камере. Прокурорский сопровождающий записал расхождение.

Каменев дождался закрытия двери.

— Теперь я могу уйти?

— После Соколова, — сказал Орлов.

— Очной ставки с ним не было в вашей повестке.

— Вы встретились с ним в Москве в этом году.

— Я сказал «возможно».

— Поэтому и спрашиваю.

Каменев потребовал вернуть записную книжку. Поскрёбышев вскрыл конверт, дал ему расписаться на клапане и положил книжку перед владельцем. Ни фамилии Соколова, ни ленинградского адреса в ней не нашли. Каменев перевернул последнюю страницу и провёл ногтем по шву переплёта.

— Если я назову дату, вы не припишете встречу к Кирову?

— Дату проверят вместе с содержанием.

— Мне нужна гарантия.

— Какому человеку?

— Зиновьеву.

Ягода раскрыл папку.

— Вот и руководитель появился.

Каменев не посмотрел на него.

— Григорий Евсеевич не встречался с Соколовым. Если я скажу о своём разговоре, следствие напишет «бывшие вожди». Множественное число у вас уже готово.

— Вы хотите купить ему единственное число? — спросил Молотов, вошедший из приёмной.

Он задержался у двери, прочитал запись очной ставки и только потом сел. Поскрёбышев внёс время его появления.

Каменев ответил не сразу:

— Я хочу, чтобы ему не предъявляли мой разговор.

— Тогда расскажите свой, — сказал Молотов.

Соколов приходил к Каменеву 25 ноября. Эту дату тот назвал уверенно. Разговор продолжался около часа. Соколов жаловался на слежку, спрашивал, можно ли снова поставить перед ЦК вопрос о ленинградском руководстве, и передал машинописную записку без подписи.