Кораблёва оставили в управлении. В его старом деле нашли показание о встрече с работником иностранного представительства. Показание дал в 1931 году человек, осуждённый за хищение грузов.

— Этого достаточно? — спросил Орлов у Вышинского.

— Для проверки — да. Для задержания — нет.

Ягода возразил:

— Дежурный по станции имел доступ к воинским перевозкам.

— Это должность, не преступление.

— Если отпустим и он сорвёт эшелон, кто ответит?

— Начальник дороги, если поставит его на смену до проверки. Пусть Кораблёв остаётся дома двадцать четыре часа под обязательство явки. Не в камере.

— Он предупредит связи.

— Какие?

— Их и проверяют.

— Нельзя удерживать человека, чтобы успеть найти причину удерживать его.

Ягода усмехнулся.

— Можно. Так работает вся оперативная работа.

— Тогда с сегодняшнего дня она работает с часами и фамилией прокурора.

Вышинский составил распоряжение. Каждое лицо, задержанное по первой телеграмме, следовало либо освободить, либо до двадцати четырёх часов предъявить прокурору отдельный факт, не сводящийся к прежней партийной принадлежности. Списки не уничтожать. Районные распоряжения изъять, но оставить заверенные копии на месте.

— Почему не уничтожить? — спросил Молотов.

— Потому что через неделю они появятся снова, — сказал Орлов. — Только уже как местная инициатива.

— А если оставить, по ним снова возьмут людей.

— Подлинники у прокурора. У каждого списка будет владелец и дата.

Молотов перечитал распоряжение.

— Ты ставишь бумагу против страха.

— Я ставлю фамилию против слова «все».

— Это не всегда помогает.

— Сегодня не помогло Сафронову.

В комнате стало тихо. За дверью телефонистка соединяла Кремль с районами Западной области. Названия повторялись одно за другим. В каждом районе спрашивали, распространяется ли отмена на тех, кого уже успели включить в другие дела.

Одного освободить не смогли: у него нашли револьвер без разрешения. Второго оставили из-за поддельных накладных. В обоих случаях телеграмма привела к настоящему нарушению, и теперь отделить случайную находку от первоначального приказа было невозможно.

— Вот что они напишут в отчёте, — сказал Ягода. — Из одиннадцати двое оказались преступниками. Значит, мера была полезной.

— А Сафронова поставят третьим? — спросил Вышинский.

— Сафронов умер не от списка.

— В отчёте он умрёт от сердца, — сказал Орлов. — А список даст два раскрытия. Так ошибка превратится в опыт, который захотят повторить.

Он велел считать отдельно: кого нашли по телеграмме, что было известно до неё, что обнаружили после задержания и каким способом. Ягода потребовал, чтобы эту часть вёл НКВД. Вышинский — прокуратура. Каганович сказал, что партийные дела не должны уходить ни к одному из них.

— Тогда три экземпляра, — решил Орлов. — НКВД пишет факт, прокуратура — законность действия, партийный орган — источник учёта. Ни у кого нет права свести всё в одну графу.

— И кто подпишет итог? — спросил Каганович.

— Все трое.

— Если один не подпишет?

— Итога не будет. Будут три разногласия с фамилиями.

— Это не управление.

— Это проверка управления.

Каганович взял карандаш и приписал на полях: «Срок — сорок восемь часов». Орлов не зачеркнул.

К ночи отмену подтвердили все девять адресов. В отчёте Поскрёбышева стояло: семь отправлено, четыре прочитано до отмены, двадцать три человека вызваны или доставлены, один умер, четверо оставлены по иным основаниям. Цифра менялась ещё дважды. В одной области троих считали не задержанными, а приглашёнными. В другой двух сняли с работы, но не доставляли в управление.

— Какую ставить? — спросил Поскрёбышев.

— Все, — сказал Орлов. — И рядом напиши, почему разные.

Он подписал отмену, порядок проверки и распоряжение о комиссии в Западную область. Под последним не было фамилии Ягоды.

— Генрих отказался? — спросил Молотов.

— Сказал, что его подпись будет признанием вины органов до расследования.

— Пошлёт своего человека?

— Уже назвал.

— Значит, участвует без подписи.

— Так удобнее пережить любой итог.

Поскрёбышев снова вошёл, на этот раз с красным конвертом. Его передали из наркомата обороны. На лицевой стороне рукой Ворошилова было написано: «Лично. До вскрытия никому».

Внутри лежала копия той же телеграммы. Внизу стоял штамп Управления по командному и начальствующему составу РККА и время приёма — 11:32. Девятым областным адресом её не было.

Под копией лежал список из двадцати семи командиров, прежде состоявших в оппозициях. Против пяти фамилий уже стояли отметки особого отдела.

Молотов проверил адресный лист.

— В армию её не отправляли.

— Значит, переслал кто-то из получивших, — сказал Орлов.

Дверь открылась без доклада. Ворошилов вошёл в шинели, не снимая перчаток.

— Коба, — сказал он, — эта копия уже ушла в войска.

— Коба, эта копия уже ушла в войска.

Ворошилов снял перчатки и положил их на красный конверт. Правую не расправил. Пальцы остались загнуты.

— В какие войска? — спросил Орлов.

— Пока знаю про Белорусский округ. Политуправление получило её из Западного обкома. Оттуда отправили в три дивизии и железнодорожную бригаду.

— Кто отправил из округа?

— Начальник политуправления. Говорит, решил, что партия требует проверить командный состав.

— Текст видел?

— Видел слово «изолировать».

— И что сделал?

Ворошилов разжал ладонь и придвинул список.

— Потребовал фамилии бывших оппозиционеров. К утру получил двадцать семь.

Орлов прочитал первые строки. Должности были военными, основания — партийными. Командир полка в 1927 году подписал заявление троцкистской группы. Начальник связи дивизии голосовал против исключения знакомого. Преподаватель военной академии в старой анкете указал службу у Тухачевского. Последняя запись вообще не содержала проступка.

— Тухачевский теперь принадлежность к оппозиции? — спросил Молотов.

— Нет, — ответил Ворошилов. — Но тот, кто писал, решил оставить на всякий случай.

— Чей случай?

— Свой.

Пять фамилий были отмечены красным крестом. Напротив первой стояло: «Особый отдел располагает материалом». Напротив остальных — только номера дел.

— Что за материал? — спросил Орлов.

— Ягода не дал.

— Ты запрашивал?

— Дважды. Первый раз мне ответили, что справки готовятся. Второй — что проверка проводится по линии ЦК.

Ягода сидел у дальней стороны стола. Ворошилов посмотрел на него, но вопрос задал Орлов:

— Какая линия ЦК?

— Та телеграмма, которую вы уже отменили.

— Она не шла в армию.

— Армия находится в областях. Местные органы получили текст и сообщили особым отделам.

— Особые отделы кому подчиняются?

— Моему наркомату.

— Тогда почему нарком обороны получил отказ от твоих людей?

— Потому что материал оперативный. Его нельзя раздавать до проверки.

Ворошилов ударил согнутой перчаткой по списку.

— Мне не нужны ваши клички и осведомители. Скажи, можно этим людям командовать завтра утром или ты их ночью возьмёшь.

— Если возьмём, сообщим.

— После того, как в казарме появится новый командир?

— Командир полка не должен знать, когда им заинтересовался особый отдел.

— А нарком обороны должен?

Ягода не ответил.

Орлов взял карандаш и разделил лист вертикальной чертой. Слева написал: «служба», справа — «обвинение».

— По каждому из пяти. Климент даёт служебное последствие: чем командует, кто заменит, что сорвётся. Генрих — конкретный факт и источник. Не номер дела. Что человек сделал.

— Особые отделы не раскрывают источники Наркомату обороны, — сказал Ягода.

— Прокурору раскроют.

— В армии своя военная прокуратура.

— Тем лучше. Вышинский получит их фамилии через неё.