— Но проверку проводить?

— Проводить.

— Списки оставлять?

— Оставлять под регистрацией. Никого не снимать без моего приказа. Особому отделу — предъявить основания военному прокурору.

— А доклад в ЦК к восемнадцати часам?

— Напишете, сколько анкет подняли. Не сколько людей заперли.

Дежурный повторил приказ. Ворошилов заставил его назвать фамилию и вписал её на свою копию.

Ответ из особого отдела по командиру железнодорожной бригады пришёл в 3:10. Карточку на него завели в 17:45 — через четыре часа после отказа передать журналы эшелонов. Основанием была справка районного НКВД: жена командира приходилась двоюродной сестрой бывшему участнику оппозиции.

— А отказ где? — спросил Вышинский.

— В отдельном донесении, — сказал Ягода.

— По времени оно первое.

— Оно и стало поводом проверить человека.

— Тогда так и пишите, — сказал Орлов. — Проверили после служебного отказа. Не превращайте найденное родство в причину, которая появилась позже.

Ягода отодвинул справку.

— Если каждый повод раскрывать проверяемому, особый отдел ослепнет.

— Командиру не раскрываем. Военному прокурору — да.

— Прокуроры не умеют вести агентуру.

— Поэтому они не решают, кого разрабатывать. Они видят, кого вы лишаете должности.

Ворошилов собрал документы в красный конверт. Список из двадцати семи оставил на столе.

— Это тебе.

— Нет. Один экземпляр у тебя, один у военного прокурора, один у особого отдела. Здесь останется только перечень расхождений.

— Боишься держать список?

— Боюсь, что он станет приказом только потому, что лежал на моём столе.

Ворошилов долго застёгивал конверт. Потом спросил:

— А если я принесу тебе человека, который действительно готовил заговор в армии?

— Принеси факт вместе с человеком.

— Тебе всё мало.

— Мне мало номера дела.

— Раньше хватало.

— Поэтому сейчас у нас двадцать семь командиров из одной телеграммы.

Ворошилов надел перчатки. Правую снова не расправил до конца.

— Коба, я своих прикрою. Но если найду настоящего — не отнимай у меня право взять первым.

— Возьмёшь по своему приказу и отдашь прокурору время.

— Значит, всё-таки отнимешь половину.

— Половину, в которой человек исчезает между вызовом и камерой.

Ворошилов ушёл. Ягода остался. Он ждал, пока закроется дверь, и только потом сказал:

— Армия теперь будет прятать командиров за военной прокуратурой.

— А твои особые отделы будут приносить основания.

— Они принесут то, что можно показать. Остальное останется у них.

— Тогда решение будет по тому, что можно проверить.

— Заговорщики тоже это поймут.

— Поймут. Поэтому твоя работа станет труднее.

Ягода поднялся.

— А моя ответственность останется прежней?

— Нет. Теперь рядом будет чужая фамилия.

Ягода вышел без прощания.

В 4:05 Поскрёбышев принёс копию записи, на которую ссылалось политуправление Белорусского округа. Это был не приказ и не телеграмма. Четыре страницы назывались: «Доклад о решениях товарища Сталина в связи с убийством С. М. Кирова».

На первой странице стояло:

«Товарищ Сталин указал немедленно очистить ответственные участки партии, транспорта, промышленности и Красной армии от лиц, когда-либо принадлежавших к активным оппозиционным группам».

Орлов такого указания не давал.

На последней странице для утверждения оставили пустое место под его подпись.

Пустое место под подписью было шириной в ладонь.

Орлов положил рядом свою ручку. На четвёртой странице уже стояли визы двух отделов ЦК, Политуправления Красной армии и секретариата коллегии НКВД. Каждая означала, что документ видели. Ни одна не означала, что его утвердили.

— Откуда копия? — спросил он.

— Из Белорусского округа, — ответил Поскрёбышев. — Политуправление приложило её к объяснению. У них она значится как выписка из доклада в ЦК.

— Подлинник?

— Ищут.

— Кто передал выписку в округ?

— Курьер Политуправления РККА. В журнале стоит пакет без номера.

Орлов перелистал страницы. Доклад начинался с убийства Кирова. Затем в нём появлялся «единый контрреволюционный центр», хотя ни один из проверенных протоколов его не доказывал. Медведь назывался участником сознательного сокрытия террористической организации. На третьей странице была промышленность. На четвёртой — армия.

Каждая следующая часть расширяла предыдущую. Убийца превращался в группу, группа — в центр, центр — в людей, которые когда-либо спорили с партийной линией.

— Сколько экземпляров? — спросил Орлов.

Поскрёбышев поднял лист к лампе. На полях оставались слабые фиолетовые точки от копировальной бумаги.

— Печатали не меньше шести. Эта, вероятно, четвёртая или пятая.

— Почему?

— На букве «т» дважды пробита нижняя копия. На шестой такого следа уже почти не было бы.

— Установите машинку.

— Уже сравнивают.

Молотов вернулся через малую дверь. Он не ложился: ворот рубашки был расстёгнут, на манжете остался серый след от газетной краски.

— Ворошилов уехал?

— Да.

Орлов подал ему доклад.

Молотов прочитал первую страницу, затем сразу последнюю.

— Удобно. Всё уже решено, тебе оставили только место.

— Две визы партийных отделов.

— Чьи?

— Фамилий нет. Печати.

Молотов вернулся к середине.

— Здесь моя фраза.

— Какая?

— «Государство не может ожидать, пока противник выберет удобное время». Я говорил это на Политбюро о расследовании убийства.

— Теперь она относится к увольнению командиров.

— А вот Лазарь. «Бывшая принадлежность должна учитываться как действующий политический риск».

— Это его особое мнение по заводам.

— Слова Ворошилова тоже есть: «Армия обязана показать стране надёжность».

Орлов нашёл строку. Доклад был составлен не из одного ложного приказа. Он собирал настоящие реплики, убирал вопросы и ставил их в таком порядке, будто решение уже принято всеми.

— Созови тех, чьи слова здесь есть, — сказал он.

— Сейчас четыре утра.

— Поэтому до восьми никто не успеет подготовить одинаковый ответ.

Поскрёбышев записал фамилии: Молотов, Каганович, Ворошилов, Орджоникидзе, Ягода, Вышинский. Чудову и Жданову передать копию одновременно после начала совещания. Не раньше.

— Подлинник доклада найти до семи, — сказал Орлов. — Все копии — по месту. Не изымать без описи. Кто принесёт добровольно, остаётся на работе до решения.

— А кто спрятал?

— Сначала установить, что спрятал.

Поскрёбышев ушёл. Молотов сел напротив.

— Если откажешься от всего текста, они поймут, что прежней линии нет.

— Она и так не моя.

— Не в этом дело. До сих пор ты менял порядок под видом проверки. Здесь придётся сказать, что тебе приписали решение.

— Скажу.

— Тогда они начнут проверять не документы, а тебя.

— Уже проверяют.

Молотов не спорил. Он взял карандаш и отметил на полях собственную фразу.

— Если оставить доклад, он запустит чистку.

— Если порвать, появится новый без пустого места.

— Что сделаешь?

— Исправлю.

Орлов зачеркнул слово «очистить». Над ним написал: «проверить по конкретным действиям». В следующем абзаце заменил «единый центр установлен» на «версия о центре проверяется». Фразу о Медведе разделил на две: халатность и сокрытие служебных нарушений подтверждаются; участие в террористической организации не доказано.

Молотов смотрел, как красные строки меняют смысл страницы.

— Ты усиливаешь контроль.

— И убираю готовый приговор.

— На местах прочитают первое.

— Поэтому второй лист будет не о людях, а о порядке документа.

В 5:20 нашли машинку. Доклад печатали в организационно-инструкторском отделе ЦК на той же машине, что и расширительную телеграмму. Машинистка назвала автора: Шапиро диктовал первый вариант, затем листы унёс помощник заведующего отделом. Вернул через час с правками трёх почерков.