Дверь открылась. Баранов вернулся со вторым экземпляром. Бумага была сложена пополам.

— Кто вынес? — спросил Орлов.

— Розанов.

— Куда?

— К товарищу Агранову на просмотр.

Агранов посмотрел на часы.

— Лист находился у Розанова. Ко мне он не поступал.

— Значит, Розанов нёс его вам без вашего распоряжения.

— Следователь обязан докладывать существенные признания.

— Подписи нет.

— Признание было ранее.

Орлов взял второй экземпляр. На обороте карандашом стояли 3 фамилии: Котолынов, Румянцев, Соколов. Рядом — короткая помета: «уточнить связи, вывести на центр». Почерк был не Николаева. Внизу другой рукой добавили: «после подписи — Москва».

Он передал лист Молотову. Тот прочитал, поставил на обороте время — 09:02 — и расписался рядом со сгибом. Теперь второй экземпляр нельзя было незаметно заменить другим. Молотов положил его перед собой. Агранов не попросил вернуть.

— Кто написал на обороте? — спросил Орлов.

Баранов стоял у двери.

— Не знаю, товарищ Сталин.

— Вы держали лист?

— Только из машинки.

— Тогда почему он сложен?

Баранов посмотрел на сгиб.

— Розанов сложил.

— Розанова сюда. Машинистку отдельно. Не разговаривать между собой.

Поскрёбышев вышел исполнить. Орлов заметил, как Агранов сдвинул папку на несколько сантиметров ближе к себе. Ни слова, ни протеста. Только папка теперь лежала под его правой рукой.

О револьвере Николаев говорил охотнее. Оружие было его, хранилось с 1918 года, носить его он привык. Партийный билет почему-то считал достаточным объяснением. Агранов без разрешения открыл папку и прочитал справку: 15 октября Николаева задержали возле дома Кирова с револьвером и документами, после проверки отпустили, оружие вернули. Подробности этой истории в известных Орлову источниках расходились; здесь же справка подавала всё как установленный порядок.

— Кто подписал освобождение?

Агранов нашёл нижнюю строку.

— Заместитель начальника управления. Дроздов.

Имя прозвучало в комнате уже не впервые. Дроздов оформил изъятие кабинета, увёз оружие, дал справку по пустому посту, участвовал в перевозке Борисова и раньше отпустил Николаева с револьвером после задержания возле дома Кирова. Для виновного человека связей было слишком много. Для удобного крайнего — тоже. Орлов не стал складывать из этого заговор. Пока у него были бумаги, составленные одним должностным лицом, и ни одного ответа, который не требовал проверки.

— Дроздова в эту комнату не вводить, — сказал он Поскрёбышеву, когда тот вернулся. — До отдельного распоряжения. Из управления не звонить. Его объяснение принять письменно, 2 экземпляра, при Медведе и Молотове.

— Слушаюсь.

Агранов поднял глаза.

— Изоляция заместителя начальника управления во время чрезвычайного следствия может остановить работу.

— Работа уже остановилась. Вы 16 часов оформляете действия одного человека.

— Дроздов обеспечивал первичные мероприятия.

— Поэтому пусть перечислит их сам. По времени. Без вашей папки.

Агранов помолчал. Потом сказал:

— Разумно.

Агранов сказал «разумно», а не «слушаюсь». Орлов оставил это без ответа. Если прижать его сейчас, он сошлётся на Ягоду и московское поручение. Нужно было установить, кто первым дал Николаеву фамилии.

Поскрёбышев привёл Розанова. Следователь признал свою карандашную помету и назвал её планом уточнения. Из 3 фамилий Николаев, по его словам, точно называл Котолынова; Румянцева — «возможно»; Соколов пришёл из прежней разработки. На листе источники не разделили. Розанов возразил, что убийство секретаря ЦК нельзя вести без проверки политических связей, и добавил: «Так протоколы не ведут».

Орлов велел записать возражение. Розанов сразу отступил: возражений нет, порядок лишь уточнялся. Он подписал требование указывать рядом с каждой фамилией источник: слова Николаева, вопрос следователя или прежнее дело. Перо пришлось обмакнуть дважды; первый росчерк не вышел. Агранов следил за подписью. Теперь ночные записи придётся разложить по авторам и времени.

Орлов вернулся к Николаеву. Тот сидел тише. Пока спорили следователи, он несколько раз посмотрел на лист с фамилиями. На Котолынове взгляд задерживался дольше. Это могло означать знакомство, страх или просто то, что фамилия стояла первой. Делать вывод по взгляду было нельзя.

— Котолынова знаете?

Николаев знал его по партии, но не помнил, когда видел в последний раз. О разговоре перед убийством сначала сказал: «Все говорили». Потом вспомнил квартиру Котолынова, слова о том, что Киров «за всё отвечает», и короткое согласие хозяина. Адреса не назвал. Свидетелей, по первому ответу, не было.

Агранов раскрыл папку и напомнил о Румянцеве. Николаев сразу согласился: Румянцев был. Молотов перестал писать. До подсказки в комнате не было никого; после подсказки появился третий участник.

— Дальше без папки, — сказал Орлов.

Молотов поставил материалы Агранова под свой стул. Николаев начал рассказ заново. Румянцев то сидел в комнате, то ждал на улице, то приходил в другой день. Котолынов говорил «нужно действовать», но Николаев не мог вспомнить, относились ли слова к Кирову. Он требовал прежний протокол, затем отказывался его читать. Политическая группа рассыпалась на жалобы, старые знакомства и ответы, которые менялись после каждой подсказки.

Орлов видел перед собой убийцу. Николаев купил револьвер не вчера, носил его, следил за Кировым, пришёл в Смольный и выстрелил в затылок человеку, который шёл один по коридору. Унижение не снимало вины. Беспорядочный допрос тоже не делал Николаева невиновным. Вопрос был в другом: кто получил готового убийцу и за ночь приделал к нему организацию.

— О жене говорить будем? — спросил Орлов.

Николаев замер.

Агранов впервые подался вперёд.

— Эта линия проверена. Политического значения не имеет.

— Я не спрашивал о значении.

Орлов знал имя: Мильда Драуле, сотрудница обкома, жена Николаева. Позднее вокруг неё появятся слухи о связи с Кировым, но доказательств не будет. В 1934 году ревность могла быть мотивом, а могла стать удобной грязью, которой закроют неудобные вопросы. Здесь нельзя было говорить как историк из будущего. Он должен был узнать, что уже лежит в деле.

— Вы считали, что Киров встречается с вашей женой? — спросил Орлов.

Николаев резко поднялся. Стул ударился о стену. Охранник за дверью толкнул ручку, но Поскрёбышев удержал дверь и сказал что-то тихо. Николаев стоял, опираясь ладонями на стол. Кровь снова пошла из губы.

— Не смейте.

Это было сказано Сталину. Молотов медленно закрыл блокнот. Агранов не пошевелился.

— Сядьте, — сказал Орлов.

Николаев тяжело дышал.

— Это ложь. Они всё переворачивают. Мильда работала. У неё дети. Я не позволю…

— Сядьте.

Николаев сел. Стул остался у стены; пришлось подтянуть его ногой. Руки дрожали сильнее, чем после вопросов о «центре».

— Кто спрашивал вас о жене?

Николаев сначала ответил: «Никто». Затем признал, что до подписи ему обещали вписать жену в дело как сообщницу. Следователя он не знал; Розанова и Баранова отверг, на фамилии Дроздова посмотрел к двери и снова сказал, что фамилии не знает. Собственный вопрос испортил ответ: любое согласие теперь можно было считать подсказанным.

Он велел записать только факт: со слов Николаева, ему угрожали версией о жене; сотрудник не установлен. Розанов потребовал отметить, что обвиняемый меняет показания. Орлов согласился.

— Пишите как было. Без вывода.

Розанов опустил голову к листу.

За окном ударили автомобильные дверцы. В коридоре быстро прошли несколько человек. Поскрёбышев приоткрыл дверь, выслушал Медведя и вернулся к столу.

Поскрёбышев сообщил: водитель машины Борисова пришёл в сознание. Охрана из поезда никого не пустила, хотя сотрудник управления предъявил распоряжение Дроздова. Агранов потребовал немедленного опроса. Орлов разрешил только при враче и Молотове.