— Партком решил, что человек без доверия не может руководить цехом.

— А директор решил, что может?

— Директор решил, что без него не может цех.

Молотов перелистал журнал к концу. Районный секретарь потребовал освободить директора за невыполнение кадрового решения. Помощник Орджоникидзе написал поперёк: «Директора оставить до моего доклада».

— Вот тебе третий снятый, — сказал Орлов.

— Мой помощник не снял. Оставил до доклада.

— А если доклад не приму?

— Тогда снимут меня вместе с директором.

— Ты доклад принёс сам.

— Потому что подпись моя.

Орлов отодвинул сводку. Орджоникидзе пришёл защищать заводы и уже успел вставить своё имя между райкомом и директором. Ему нужно было решение Сталина, чтобы его собственный приказ перестал выглядеть личной защитой директора.

— Правильно сделал.

Орджоникидзе повернулся к Орлову.

— Вот и скажи Лазарю. Он вчера говорил, что государство переживёт четыре часа. Теперь уже двадцать.

— Чего ты хочешь?

— Права наркомата останавливать любое снятие инженера, мастера или директора до назначения замены.

— Любое?

— На оборонных и ударных стройках — любое.

— Если инженер уносит чертежи?

— Тогда его берут за чертежи.

— Если пытается уехать?

— Берут за попытку уехать.

— А если партком снял его за старую подпись?

— Возвращаю до замены.

— Тогда партком напишет, что ты закрываешь оппозицию планом.

— Пусть пишет мне. Я отвечу.

Орлов положил перед ним решение, принятое накануне. Отстранение допускалось, если человек мог уничтожить документ, нарушить безопасность или влиять на свидетеля. О замене там ничего не было.

— Ты хочешь свой порядок для одного наркомата.

— На моих заводах стоят мои станки. Если хочешь общий порядок, собирай всех наркомов.

— Не получишь право вето.

Орджоникидзе посмотрел на Молотова.

— А ты что дашь?

— Обязанность указать замену и последствие для плана, — сказал Молотов. — Наркомат пишет своё возражение. Партийное решение не отменяется, но тот, кто снимает, получает на себя план.

— Как долго ждать?

— Если угрозы нет — сутки. Если есть — снимают сразу и в тот же день пишут факт.

— За сутки цех тоже встанет.

— Не встанет, если замену назовут до снятия, — сказал Орлов. — Если некого назвать, начальник остаётся до передачи дел. Доступ к тому, что можно уничтожить, ограничат по описи.

Орджоникидзе взял карандаш и написал на обороте заводской сводки: «замена, срок, доступ, план».

— Тогда вызови Кагановича.

— Он не придёт слушать про ротор.

— Придёт слушать, кто получит его отделы.

Каганович пришёл через двадцать минут. После похорон он переоделся, но красная нитка от траурной повязки осталась на лацкане. Орджоникидзе не предложил ему сесть.

— Ещё один завод? — спросил Каганович.

— Два.

— Страна переживёт.

— Это мы уже слышали, — сказал Орджоникидзе. — На турбинном заводе подпись под ротором уже никто не ставит.

Каганович прочитал журнал. На поправке парткома задержался дольше, чем на заключении инженера.

— Кто снял?

— Райком.

— Тогда спросите райком.

— Уже спросили. Они сослались на твоё внутреннее указание собрать бывших оппозиционеров на ответственных местах.

— Собрать сведения.

— Они собрали инженера.

— В моём указании арестов нет.

— Им хватило слова «опасен», — сказал Орджоникидзе. — Его тоже нет в твоём указании?

Каганович закрыл журнал.

— Если в цехе бывший активный оппозиционер, партком обязан оценить риск.

— Оценили. Ротор стоит.

— Кто принёс вам сводку?

— Мой помощник.

— Он проверял связи инженера?

— Ему дали журнал и решение райкома. Связи проверяет НКВД.

— Генрих прислал вам справку? — спросил Орлов.

— Нет.

— Тогда вы не знаете, какой риск оценили. Зато цех уже остановили.

— Тогда примем порядок на три дня, — сказал Каганович. — Наркомат пишет последствие и замену. Райком — основание. Если основание есть, никакой нарком арест не остановит.

— Арест останавливает прокурор, если основание не указано, — сказал Орлов. — Наркомат может приостановить снятие с работы. Сутки. За это время либо называют замену, либо возвращают человека.

— На три дня, — повторил Каганович. — Потом решим, что эти ваши сутки дали.

— Я подпишу, — сказал Орджоникидзе. — И по каждому остановленному цеху пришлю сводку тебе лично.

— Присылай. Посмотрим, кто останавливает больше — твои инженеры или мои секретари.

Орджоникидзе придвинул к себе чистый лист. Проект писал помощник Молотова. Через час его должны были передать по трём адресам: в Совнарком, Наркомтяжпром и организационно-инструкторский отдел ЦК.

В организационно-инструкторском отделе ещё лежало вчерашнее указание Кагановича: собрать сведения о бывших активных оппозиционерах на ответственных местах. Слово «собрать» было подчёркнуто синим карандашом. Начальник сектора Шапиро прочитал принесённый проект о снятии специалистов и положил его рядом.

— Это вместо нашего? — спросил дежурный инструктор.

— Это про заводы.

— Наше тоже про заводы.

— Наше про людей.

Инструктор посмотрел на часы. До закрытия шифровальной оставалось сорок минут. Из Ленинграда уже дважды спрашивали, как поступать с бывшими оппозиционерами на транспорте. Западный обком просил не справку, а распоряжение.

— Если мы сейчас разошлём только сбор сведений, утром скажут, что отдел проспал после убийства.

— А если разошлём приказ снимать, утром его отменят этим проектом.

Шапиро перелистал принесённые листы. Там было написано: «При отсутствии непосредственной угрозы отстранение производить после назначения замены». Ни слова об арестах. Ни слова о бывших оппозиционерах.

— Не снимать, — сказал он. — Выявлять и изолировать от участков, где можно сорвать транспорт, связь и производство.

— Изолировать — это как?

— На местах разберутся.

Инструктор не сел.

— Под чьей подписью?

— Шифром отдела. Утром Лазарь Моисеевич подпишет экземпляр.

— Он велел рассылать?

— Он велел не ждать, пока бывшие оппозиционеры соберутся сами.

Это была не та фраза, которую Каганович оставил на бумаге. Шапиро помнил её со вчерашнего совещания и теперь произнёс тише, чем всё остальное.

Инструктор взял лист, но не ушёл.

— Напишите на проекте: «в шифр».

— Некогда.

— Тогда позвоните дежурному приёмной.

— Ты хочешь сохранить себя или отдел?

— Журнал.

Шапиро вырвал из блокнота полоску бумаги, написал: «В девять областей. Срочно», поставил букву «Ш» и прижал полоску скрепкой. Фамилии не было. В 22:18 лист отнесли в шифровальную. Там потребовали номер. Номер взяли из ряда справочных телеграмм, потому что распорядительный ряд на декабрь ещё не открыли.

В 22:35 первый адрес подтвердил приём.

Проект Орджоникидзе в этот отдел принесли в 22:47. Дежурный инструктор прочитал его и спросил, отзывать ли телеграмму. Шапиро посмотрел на единственную букву под своей запиской.

— Утром покажем оба документа.

Он положил проект нового порядка поверх журнала отправки.

На следующее утро в турбинном цехе заместитель начальника участка снял с себя ответственность за пуск. Директор потребовал вызвать отстранённого инженера из кабинета парткома. Секретарь отказал.

— Он отстранён до решения райкома.

— Райком не принимает ротор.

— Завод принимает.

— Тогда подпишите сами.

— Подпишу, когда инженер скажет, что ротор годен.

— Он уже сказал.

— Он сказал до того, как вы дописали в журнале.

Секретарь парткома положил руку на трубку.

— Вы мне угрожаете?

— Я вам звоню. Угрожать будет ротор, если его разнесёт.

Директор положил трубку и велел начальнику охраны привести инженера. Тот пришёл без ремня и шнурков: охрана уже готовила его к передаче в районное управление НКВД.