— Это правильно, — кивнула Рубидия. Что и говорить, Мейтнер умел удивлять — насколько могла судить майстерин по своему богатому жизненному опыту, не так уж мало мужчин считали детей исключительно женской ответственностью и, разойдясь с бывшей супругой, не утруждали себя общением или заботой о детях от неё. Впрочем, с Лотаром ни в чём и никогда не стоило верить ни первому, ни даже второму впечатлению. Разве что эху, которое сохранило всё как есть, можно было доверять.
— Надеюсь, он сдержит своё обещание, — проворчал Эрсин, и в голосе его даже послышалось что-то, похожее на недовольство.
— Сдержит, — заверила его майстерин, — Я видела, когда вызывала эхо, его вместе с детьми. Лотар их действительно любит и всегда проводил с ними необычно много для мужчины времени.
— Вот как?
— Ага. Хотя бы тут честь предков не посрамил… во всяком случае, их части. У него, оказывается, прабабка была друидкой, — пояснила Рубидия, — А прадед каким-то образом уговорил её не забирать ребёнка и даже признал сына, пусть и внебрачного, своим наследником.
— Что ж, это многое объясняет, — откликнулся Эрсин после некоторых раздумий, — Но не могу сказать, что относился бы к Лотару как-то иначе, если бы знал.
Майстерин не удержалась от смешка. Да уж, с учётом всех фокусов Лотара столь незначительный факт мало что способен изменить.
— То есть, за друидского потомка ты сестру всё равно не отдал бы?
— Не совсем так. На самом деле, всё гораздо сложнее… У них с Виенной роман начался ещё за пару лет до войны. Я тогда считал, что Ви не стоит выходить за него замуж, и родители со мной были согласны, хотя такое единодушие у нас случалось нечасто. Понимаешь, в то время Лотар был третьим сыном, кроме личного титула и личной… — он замешкался, подбирая слово, и Рубидии почему-то казалось, что Эрсину очень хотелось сказать «личной придури», но он сдержался, — доблести ему по закону мало что полагалось, но при этом Мейтнеры считались одним из древнейших родов, в отличие от нас. Наш отец был против подобного союза, да и старший барон Мейтнер, насколько я знаю, отказался признавать помолвку сына с моей сестрой… При этом самому Лотару даже помолвка с Виенной не мешала развлекаться, как и с кем ему хотелось. Я не понимал ни его, не сестру, мне казалось, что он может её обидеть, а она ведь правда его любила. Боялся, что она не будет с ним счастлива. Но сейчас… думаю, мне не стоило даже пытаться что-то решать за Ви и оценивать её выбор. В итоге всё обернулось пылью, а я лишь благодаря тебе вновь смог обнять сестру. И я… я больше не стану выбирать за неё. Пусть она просто будет, просто существует, пусть выбирает кого угодно и что угодно, а я сделаю всё, чтобы помочь ей, если моя помощь понадобится. Не хочу снова её потерять. Я ведь так и не нашёл её тогда. Не сделал то, что было необходимо, не приехал в Сильту сам…
Эрсин говорил, точно исповедуясь то ли Рубидии, то ли трёхцветке, которая позволяла ему себя гладить, то ли им обеим одновременно. В первый раз с момента, когда пришли новости о разбомбленном санитарном поезде, он настолько много и охотно говорил о сестре. Рубидия помнила, как он обещал познакомить их с Виенной, как пытался убедить, что они точно друг другу понравятся — и как всё изменилось в тот роковой день. Она боялась расспрашивать Эрсина, чтобы не тревожить рану, а он сам если и упоминал сестру, то лишь мельком. Как будто там, где раньше было живое отражение, осталась лишь пустота. И вот теперь, спустя годы, благодаря эфирному эху и всему, что было после, Рубидия видела картину целиком.
— Я пытался её найти, писал письма тем, кого знал… всем, кто из наших знакомых ещё мог остаться в Сильте, но ответа так и не получил. То ли письма не доходили, то ли некому уже было отвечать. Писал объявления, но это у Лотара получалось лучше. Пытался сделать хоть что-то… что мог и на что хватало сил. Старался жить дальше, найти, зачем и для кого…
— Надо было для себя, — заметила Рубидия, но тут же замерла: а сама-то она чем занималась полжизни? Как часто она делала именно то, что хотела сама и для себя, а не то, что была должна или кому-то обещала? Реже, чем стоило бы. — Прости. Я понимаю, что сказать проще, чем сделать.
— Ничего страшного. Ты ведь права. — Эрсин, похоже, ничуть не обиделся на её бестактность, посмотрел ей в глаза, мягко улыбнулся. Наверное, счёл именно такую реакцию правильной и по-человечески уместной.
— Только почему-то говорю это тебе, а не себе, — вздохнула Рубидия и обернулась к нему: — Эри, я видела в эфирном эхе кое-что ещё. Не только любовные похождения Лотара или его ругань с родичами. Он ведь носил кулон и когда говорил с тобой.
— О чём?
А вот теперь отступать некуда. Если она ответит, придётся распутывать весь клубок до конца. Готова ли она рискнуть?
— Обо мне.
Эрсин замер, видимо, пытался вспомнить, какой разговор имеет в виду Рубидия.
— Лотар тогда спросил, влюблён ли ты в меня, и ты промолчал, — продолжила она, — Ты так ему ничего и не ответил, не сказал, что не любишь…
— Потому что это было бы неправдой. Потому что я тебя люблю.
Он произнёс это равнодушно и буднично, как будто говорил о каком-то непреложном и общеизвестном факте. О том, что вода мокрая, а разноимённые электрические заряды притягиваются друг к другу.
— Я-то все годы думала, что интересна тебе исключительно как подруга, — горько усмехнулась Рубидия. Как всё, оказывается, было просто. Любит, значит…
Но прежде, чем она успела сказать хоть что-то ещё, Эрсин невесомо обнял её крылом и посмотрел прямо в глаза.
— А ты?.. Любишь ли ты меня? — К встречному вопросу она не готовилась, хотя ответ знала давно.
— Не любила бы, наверное, не понеслась бы в Телим под видом юлчыларской эни, — попробовала пошутить она, но спохватилась, стиснула зубы и выдохнула: — Да. Хотя и не уверена, что именно так, как ты ждёшь.
— Ну, один умный и хороший человек когда-то мне сказал, что иногда для любви достаточно просто быть рядом и понимать друг друга, — откликнулся Эрсин, чуть помолчал, почёсывая кошку за пушистым тёмным ушком, и внезапно спросил: — Что ты будешь делать теперь? Когда и ты, и я всё знаем? Руби, ты, наверное, на меня злишься… Я же могу тебя так называть?
Может, разумеется, может, если сам того хочет. А ей нравится, как он сокращает её имя, сколько бы она ни обижалась на недосказанность в их отношениях.
— Можешь. И я давно уже не злюсь и даже не обижаюсь. Но мне безумно интересно, почему за двадцать лет ты даже не попытался признаться в любви. Почему, Эри?
— Потому что думал, что я тебе точно не нужен как мужчина, и боялся своим признанием испортить дружбу с тобой, — тихо ответил Эрсин, и Рубидии показалось, что в его голосе даже послышалось что-то похожее на горечь. — Ты мне очень дорога сейчас и была дорога все эти годы, мне с тобой всегда было спокойно. С тобой было… правильно, что ли… Но я так и не решился спросить, что ты чувствуешь рядом со мной. Нужен ли я тебе такой — скорбный на голову калека и урод, да ещё и с язвой…
— Ага, теперь я знаю о твоих недостатках всё. Или есть ещё что-то, что ты годами пытаешься скрывать? Про спину можешь не говорить, она у всех авиаров болит, — уцепилась за его слова Рубидия, стараясь не спугнуть столь редкий момент откровения спором из-за склонности Эрсина к самоуничижению и собственной обиды. Когда она, интересно, давала повод думать, что может отнестись к другу так, как он себя описывает? Почему он вообще решил за неё, что и кто ей нужен?
…Но ведь и она сама решила, что не нужна Илаи как женщина — сначала симпатичному ей юноше, потом боевому товарищу, а затем близкому другу, рядом с которым ей все эти годы тоже было спокойно и правильно, несмотря ни на что. Наверное, этот вопрос нужно задавать не только ему, но и самой себе. Почему она всю жизнь пыталась решать за других, что им нужно и чего они хотят — от жизни, от мира и от неё самой?..
И всё же оставался ещё один ответ, который позволил бы Рубидии наконец отпустить довоенную юность и успокоиться.
