— Как наша бабушка, — эхом откликнулся друг. — У неё была целая коллекция, и в оранжерею с ними нельзя было ни с какими букетами заходить. Бабушка меня ругала, когда я пытался притащить ей горечавки с гор прямо туда, говорила “Подожди дома или оставь цветы на улице”… А Виенна всегда помогала ей с цветами.
— И хотела выращивать орхидеи как бабушка Сигрид? — вспомнила Рубидия о разговоре с сестрой Эрсина и словах Тидесбалы.
— Откуда ты знаешь? — явно удивился авиар и повернул к ней голову, скользнул прозрачным взглядом по её лицу. — Это благодаря твоему эху?
Да, благодаря эху, ведь эхо помнило многое, очень многое, и Эрсину тоже стоило услышать, а лучше увидеть некоторые вещи самому. Рубидии хотела рассказать ему и о своём путешествии в Сильту, и об эхе, и спросить обо всё, что узнала, и наконец выяснить, почему он даже не попытался признаться ей, но звонок в дверь помешал. Пришлось отрывать от кровати собственное тело, непослушное и внезапно потяжелевшее, подбирать пиджак, идти открывать дверь врачу-целителю, которого вызвала к Эрсину, а вместо знакомого коллеги из белых магов обнаружить инспектора, назначенного контролировать местоположение адмирала Илаи, привести к авиару, потом проводить его и встретить целителя… Снова присесть Рубидии удалось лишь ближе к вечеру, но ей уже было не до разговоров. Пока заставила Эрсина с его травмированной ногой — новый подвывих едва начавшего заживать колена, хорошо ещё хоть со сломанной и собранной на металлических штифтах костью ничего больше не случилось — принять все необходимые лекарства и помогла ему лечь так, чтобы не тревожить вновь вправленный и зафиксированный сустав, сил не осталось ни на что. Одна радость, что заночевала у друга, как не раз делала в прошлом, когда засиживалась у него в гостях допоздна. Правда, до дивана в гостевой комнате Рубидия позорно не доползла, задремала рядом с Эрсином поверх одеяла, а проснулась уже утром под тёплым пледом, наброшенным на неё заботливой рукой.
— И ты со своей ногой за пледом полез? — страдальчески протянула она, когда проснулась окончательно и смогла выговорить что-то содержательней, чем пожелание доброго утра.
— Мне не пришлось никуда лезть, плед был рядом, — с непроницаемым лицом ответил на её усталое возмущение Эрсин.
Рубидия тяжело вздохнула.
— Эри, тебе надо лечить ногу, а для этого тебе нужен покой.
Да уж, верно Мейтнер тогда сказал — заставит лечиться… Но почему взрослого самостоятельного человека вообще надо заставлять заботиться о себе? Рубидия даже спросила его, но в ответ Эрсин спокойно ответил, что он и так заботится о себе. Лечится, одевается по погоде, нанял для домашних дел экономку и объяснил, что именно он от неё хочет, вместо того, чтобы делать всё самостоятельно после службы, хотя вполне умеет обеспечивать собственный быт, ну и на уборку тратит далеко не каждый вечер и ночь. Рубидия даже не знала, ужасаться или смеяться столь странным понятиям друга о заботе о о себе. О ней ведь он заботился куда больше — встречал после поздних лекций, если мог, помогал, когда требовалась помощь, слушал, если ей нужно было выговориться, радовал приятными мелочами, педантично запоминая вкусы, желания и жалобы. Эрсин старался сделать её жизнь более приятной — а свою почему-то сводил к обеспечению существования и не видел в этом ничего странного. И это вопиющее противоречие ставило Рубидию в тупик.
Она хотела было приняться за объяснения и донести до друга, что он тоже заслуживает комфорта и жизни не только ради долга, но для собственного удовольствия, однако ей помешал щелчок дверного замка. Пришла экономка Эрсина, госпожа Лихтс, и Рубидии пришлось отложить выяснение отношений, а вместо этого привести себя в порядок, проинструктировать женщину о том, какая авиару назначена схема лечения и какие препараты необходимы, ещё раз напомнить Эрсину, что он должен спокойно лечиться и соблюдать все рекомендации целителя, чтобы скорее поправиться, и затем отправиться домой. Заглянуть к себе в квартиру, переодеться в свежую одежду и поехать в Университет, стараясь не спешить от остановки по покрытым наледью улицам. Холодный, туманный и влажный Эллери не походил на Нердин, куда более сухой и контрастный, но честный и уже почти весенний. В деймарской же столице по-прежнему царствовала промозглая и стылая зима, и из-за этого Город-во-фиорде казался враждебным, даже когда Рубидия укрылась от его мрачного взгляда и стылого дыхания за родными стенами коллегии.
Майстерин Гаусс думала, что если она вернулась из своей неожиданной поездки и смогла защитить Эрсина в суде, то наконец сможет вернуться к полноценной работе и хоть немного расслабиться. К другу она заходила гораздо чаще, чем раньше, когда они оба были заняты, и потому приходилось с трудом находить общее свободное время. В Университете ничего страшного в её отсутствие не произошло. Ут-Кызы вернулась к работе и со всем возможным энтузиазмом принялась оформлять результаты своих экспериментов с вихревым пробоем, да ещё и в соответствии с формальными требованиями Алой Коллегии. На удивленные взгляды майстерин юлчы только отшучивалась — мол, ученица должна не только достичь мастерства наставницы, но и превзойти его, так что она предпочтёт заявить о своём изобретении сразу, а не через двадцать лет, и так, чтобы все услышали и восприняли его всерьёз прямо сейчас. Да и про эфирное эхо она не раз и не два предлагала Рубидии скорее заявить или выступить с докладом где угодно, лишь бы успеть. “Мало ли что случится,” — с грустью однажды заметила Тидесбала.
Рубидия и сама понимала её опасения, изо всех сил старалась написать хотя бы краткую заметку, но не успела. После первого же заседания суда, на котором она продемонстрировала возможности эфирного эха, с неё взяли подписку о неразглашении принципиальной схемы воссозданного устройства, а сам прибор передали под надзор инженерного мага — он ведь даже не носил повезку коллегии и имел право лишь на красную кайму! — которому алой майстерин пришлось выдать минимально необходимые инструкции для работы с прибором в рамках расследования.
Ожидаемо, но тем не менее печально.
— Не расстраивайтесь из-за этого, остаз, — подбадривала Рубидию Тидесбала, узнав о запрете на публикацию любых данных об эфирном эхе, — Они обязали вас ничего не публиковать от своего имени и не создавать новый прибор, но у вас же есть старый, который привезёт госпожа Илаи. А ещё у вас есть я, и про меня все забыли, поэтому я могу вести дальнейшую работу. А ещё мы с вами можем усовершенствовать прибор, внести значимые изменения в схему и опубликовать новую версию!
Энтузиазм Тидесбалы поддерживал остатки надежды в алой майстерин, которая могла поблагодарить лисентирин и согласиться, но пока не чувствовала готовности попытаться обойти судебное предписание. Возможно, позже, когда наконец шум вокруг расследования уляжется, когда пройдёт финальное заседание, теперь уже закрытое для публики… Когда-нибудь, после выздоровления Эрсина и окончания семестра… Сейчас же на Рубидию навалилось слишком много других дел, которые она отложила ради поездки в Сильту. А ещё к ним добавились те, которые и возникли-то исключительно из-за вмешательства майстерин в суд над адмиралом Илаи.
Студенты требовали её внимания, судебное предписание обязывало её присутствовать на всех заседаниях, даже если её непосредственное участие как свидетельницы в них не предполагалась.
Как раз во время одного из таких ограниченных заседаний майстерин Гаусс в очередной раз встретилась с Красным бароном и с негодованием узнала, что теперь именно на него хотят возложить вину за провал Нердинской операции, прикрыв провал абверовских разведчиков. Мейтнер на этом суде выглядел не сильно румяней Эрсина, хотя Рубидия точно знала, что его тоже отправили под домашний арест и не пытали. Однако Красный барон, даже будучи прикованным к месту обвиняемого, позволял себе улыбаться и как прежде проверять границы дозволенного и приличного во время допроса. Похода в пивную вместе с заговорщиками он не отрицал, но без малейшего стеснения заявил суду, что потерял нить разговора, в который пытались вовлечь его фёлькише, уже в первые полчаса и помнит из него лишь бесконечные страдания по свергнутому Императору и довоенной жизни. Единственное, что якобы скрашивало тот вечер совершенно не любившему пиво Красному барону — это красивые местные подавальщицы. И не только они, с привычной наглой ухмылкой на бледном лице добавил Мейтнер, видимо, вспомнив при этом нечто, что заставило даже судебных магов на миг смутиться. “Истина,” — после секундной задержки подтвердил Танненхольц, который возглавлял в этот раз золотой триумвират, и коллеги поддержали его вердикт.
