…А ещё усовершенствовать прибор, заплавить между собой все металлические части артефакта или найти иной способ подавить лишние источники возмущения для эха. И это всё очень важно… но ведь не важнее жизни и чести адмирала Илаи, верно? Не важнее спокойствия на улицах Города-во-фиорде, в котором боевой посох даже двадцать лет назад казался чужеродным и неуместным, тем более Великая война окончилась уже давно, и потому не стоит ворошить прошлое.
Но как его не тревожить, если оно только ждёт шанса вернуться? Мейтнер и фёлькише — что их вообще связывает и связывает ли вовсе? Сейчас у Рубидии есть лишь слова Красного Барона, героя Великой войны и авиарского вице-адмирала, против собственных сомнений и сохранённых эфирным эхом россказней фёлькише — это, как ни крути, всего ничего. Нужно больше определённости, больше знаний о том, что произошло под Нердином. Если Эрсин всё понял абсолютно верно, назвав фрайхерра предателем, и Мейтнер на стороне фёлькише, то он… он мог сам вступить в сговор с телимцами и раскрыть им планы захвата Сильты! Опасно, странно на первый взгляд, но военная победа всегда отвлекает внимание и приглушает недовольство, а поражение напротив лишь разжигает обиду и жажду реванша. Перевороты случаются не на крыльях триумфа, а в моменты самых чёрных неудач и затянувшихся проигранных войн. Провал сильтской операции будет фёлькише на руку, но… но ведь это на фоне неудачи фёлькише могут вновь осмелеть и поднять голову!
Проклятье! Она узнала достаточно, чтобы начать строить гипотезы, и слишком мало для того, чтобы убедительно опровергнуть часть из них! Как же Рубидии не хватало сейчас Эрсина! Он точно знал, что произошло под Нердином — что-то, что оценил как удар в спину. Он бы всё понял и отделил домыслы от фактов — в физике и артефакторике он мало что смыслит, но в политике и закулисных играх был вынужден разбираться. Тем более он никогда не умел считывать тонкие намёки и был не в состоянии просто почувствовать настроение собеседника, и потому всегда руководствовался исключительно логическими соображениями, оценивая и предсказывая действия, мотивы и желания окружающих. С ним можно было бы хотя бы поговорить и проговорить всё, что тревожило Рубидию…
Ещё поговорит потом, когда вся эта история кончится, а сейчас она обязана вызвать эхо с крыльев. Это же так просто. Взять металлические нити, припаять их к отдельным деталям артефакта, чтобы соединить их все в единое целое. Воспользоваться тем же самым прибором. А сначала, разумеется, пришить наконец перепонку к крыльям полностью, чтобы работать с ними стало чуть удобней. И не бояться, не бояться собственных воспоминаний и чужого эха, не касаться чехлов будто гигантской морской раковины, в которой обосновалась неведомая и крайне опасная тварь. Расправить алые полотнища и взяться за иглу с ниткой — сначала починить артефакт, а затем уже модифицировать, протянуть сквозь плотную ткань металлизированные нити, выпустив хвостики в местах будущего контакта. Зачистить участки крыльев и припаять к ним нити на олово — оно плавится легко и сносно пропускает эфир, счистить его будет возможно, и основной сети в остове крыльев припой не повредит.
Подготовив всё к вызову эха, Рубидия случайно взглянула на часы и поморщилась: время давно перевалило за полночь. Стоило бы отложить эксперимент до утра, но демоны с ним! Завтра выходной, и можно будет отоспаться, а сейчас необходимо завершить свой поиск. Она понимала, что боится событий, запечатлённых эфирным эхом крыльев, и потому готова отвлекаться на что угодно, лишь бы не увидеть и не услышать его вновь. И потому Рубидия обязана была встретиться с собственным страхом прямо сейчас, а не через несколько часов или следующим вечером. Сейчас, пока она не нашла себе оправдания и не отступила.
Майстерин Гаусс зажгла калибровочную свечу перед крыльями, отметив время, выждала положенную минуту, а затем приступила к эксперименту. Включила стробоскоп, вгляделась в тёмный экран — ничего. Она увеличивала частоту мерцания, но кинескоп по-прежнему оставался глух к её стараниям. Никаких проявлений эха прибор не зафиксировал: ни звука, ни шума помех, ни туманных образов, ничего. Рубидия уже довела частоту до максимально возможной, но на отклик эфирного эха её действия не повлияли. Ещё прогон от низких частот мерцания до высоких — и по-прежнему отсутствие сигнала. Прищурившись и прикрывая глаза от вспышек стробоскопа, майстерин пригляделась к эфирной структуре крыльев и обреченно застонала: вся энергия, переданная рутилию, уходила в неё. Демоны побери Мейтнера! Крылья Красного барона требовали, чтобы в них вливали гораздо больше энергии, чем было необходимо для обычных авиарских крыльев. Возможно, фрайхерр и управлял ими столь виртуозно именно за счёт сложной и энергоёмкой структуры, но сейчас Рубидию этот факт лишь раздражал до зубовного скрежета. Мейтнер много лет подряд вновь и вновь перегружал артефакт, заставлял его эфирную структуру усложняться и разрастаться, делая крылья более чувствительными и почти живыми, но именно из-за этого мощности стробоскопа не хватало для вызова запечатлённого на них эха.
И всё же долго злиться и раздражаться майстерин не могла. Её разум зацепился за поразительную мысль. Она ведь ни разу не пыталась вызвать эхо с живого существа или с объекта, который когда-то был живым или представлял из себя часть живого организма. Постоянные потоки эфира, текущего через крылья, заставляли их эфирную структуру самостоятельно развиваться и усложняться, будто… будто изменённые части тела у друидов! Это же известный эффект: эфирная структура подстраивается под поток эфира, а тело изменяется вместе с ней, подстраиваясь и предоставляя материальный носитель. Выходит, артефакты могут столь же сильно и гибко адаптироваться? Интересное наблюдение, которое открывало много новых перспектив и для фундаментальной науки, и для прикладной артефакторики.
С другой стороны, живой и, похоже, даже такой псевдоживой объект поглощают слишком много эфира и не позволяют возбудить в себе эхо. Но ведь с фотовспышкой всё работало… Хотя и здесь есть объяснение. Вероятно, при использовании фотовспышки общая мощность импульса оказывалась гораздо выше, и потому её хватало и на заполнение эфирной структуры артефакта, и на возбуждение эха, а в случае стробоскопа вся энергия утекала в основную структуру артефакта.
Рубидия разочарованно вздохнула. Предположение выглядело здравым, вот только к цели оно её не приближало — она же не могла повысить мощность каждого светового импульса в стробоскопа до необходимого уровня, а многоразовую фотовспышку просто не приспособить для создания высокочастотных разрядов.
Крылья Красного Барона оказались под стать своему хозяину. Такие же неправильные и выходящие за рамки нормального, требующие столь же пристального внимания — и так на протяжении четверти века, с того самого момента, как Рубидии впервые пришлось чинить крылья Лотара Мейтнера и подгонять их под хозяина, ещё до того, как фрайхерр выкрасил их в алый. Хоть смейся, хоть плачь, но свидетель из крыльев оказался такой же, как и из самого Мейтнера — ненадежный, непредсказуемый и потому бесполезный.
Мрачно усмехнувшись, майстерин Гаусс решила выполнить калибровку по свече для более приятных вещей — кулона с кристаллом-двойником и обережного кольца. Обережные кольца, несмотря на свою ограниченную полезность, всегда пользовались популярностью — стальной, а иногда даже рутилиевый обод, изрезанный узорчатыми канавками-направляющими, которые поддерживали его эфирную структуру, после термической или специальной химической обработки смотрелся красиво и должен был предупреждать хозяина о опасности, нагреваясь в присутствии всевозможной нечисти. Вот только покрытые сине-фиолетовой, красно-рыже-жёлтой или даже радужной побежалостью письмена и знаки чувствовали влияние как безобидных, так и весьма опасных созданий лишь на самой близкой дистанции. Конечно, такое колечко помогало сразу отличить призрака-запечатление от живого человека, но запечатления почти безвредны, как к ним ни приближайся. А вот если рядом с тобой доппельгенгер-имитатор или природная нечисть, с дистанции в пару метров убегать уже поздно. Ещё и высшую нечисть подобные обереги не распознают вовсе, хотя существа с человеческим разумом и обидой на здоровых людей, порождённой собственным увечьем и его осознанием, куда опасней любой неразумной твари.
