Алые полотнища на столе в квартире, что принадлежала уже не лисентирин, а майстерин Гаусс, слишком многое помнили и о слишком многом напоминали, и Рубидии даже на миг показалось, что она слышит далёкий грохот орудий, который стал привычным фоном для её работы.
Дурацкий Мейтнер, сломавший крылья. Дурацкий артефакт, который вновь и вновь возвращал её мыслями в прошлое.
Крыльям Лотара Мейтнера было не место в её мастерской, но Рубидия уже пообещала восстановить их и не могла взять свое слово назад. Оставался единственный выход: закончить ремонт как можно скорее и избавиться от крыльев, отправив их обратно вице-адмиралу. Даже в личной встрече нет необходимости: в прошлом, когда ей необходимо было починить чьи-то крылья, она спокойно нанимала курьера, который доставлял артефакт к хозяину.
Следующие несколько дней слились в однообразную муть, так похожую на приморский стылый туман: утренние газеты, из которых Рубидия отчаянно пыталась вытянуть любые крохи информации о Сильте, Нердинском сражении и возвращении авиаров; работа в Университете, где она читала лекции и руководила парой студентов; возвращение домой, к вечерним газетам и опостылевшим алым крыльям, в которых требовалось переплести сеть эфирных потоков и адаптировать её к возросшей нагрузке — опять возросшей! демонов Мейтнер, ну зачем ему нужна была служба? обучался бы магии… главное, чтоб не в Алой коллегии… ему больше подошла бы золотая повязка менталиста или оранжевая алхимика…
Впервые за долгие годы любимая работа не приносила Рубидии удовольствия. Алые крылья вызывали отвращение одним своим видом, а до тошноты страшные, мерзкие и болезненные воспоминания и предчувствия накатывали вновь и вновь, стоило лишь коснуться рутилиевого остова или взяться за инструменты. Студенты, которые не чувствовали и не понимали простейших вещей, впервые за много лет вызывали не снисхождение и сочувствие к чужим промахам, а скрытый гнев и глухое раздражение. Рубидия помнила себя в студенческие и даже лисентиарские годы, понимала, что все когда-то только учились и артефакторике, и физике, и математическому анализу, и она тоже в своё время не знала правил, что сейчас казались ей элементарными, но всё равно не могла вернуть прежнее спокойствие. Каждое прикосновение к крыльям делало хуже, хотя она старалась пересилить себя и выполнить обещание. Словно порывом ветра с неё сдувало опыт прошедших двадцати лет, точно пепел или снежную пыль, лишь слегка припорошившие ту самую Рубидию, которой хотелось выть от отчаяния, потому что Эрсин тяжело ранен и до сих пор в госпитале, от родителей с севера писем нет уже третий месяц и происходящее в родной земле окутано кровавым туманом гражданской войны, а сама она до темноты в глазах и боли в висках боится ехать в Эллери. Город-во-фиорде кажется самым страшным местом в Деймаре, потому что там взорвали майстера Татлина…
…”Летатлина отправили летать”. В равнодушных строчках телеграммы — всего лишь пересказ собранных в Эллери слухов, от которых сжимается сердце…
…Не думать, не вспоминать, не думать…
…Обожжённый Илаи снится ей в кошмарах… Она помнит, как пахнет горящая плоть и палёная кожа, пусть не видела именно его…
…Не думать. На самом деле раны оказались легче, чем ей привидилось, но шрам на пол-щеки и до виска Эрсин всю жизнь безуспешно пытался прикрыть, спрятать под отросшими волосами. И никогда не носил одежду без воротника или с коротким рукавом…
…Сломанные крылья — не алые, обычные серые. Летун из последних сил машет ими в бледном северном небе Альдес-Пернаута, но ведь авиаров там нет. Почему в кошмарах — её дом?!..
…В какой момент она оттолкнулась от стола и рухнула на пол, майстерин Гаусс вспомнить так и не смогла. Но пришла в себя она уже на полу, рядом с опрокинутым стулом. Несколько минут — или всё-таки часов? — она пролежала, глядя в потолок, просто чтобы успокоить бешено колотящееся сердце, вспомнить, где и когда она находится, убедиться, что Великая война кончилась двадцать лет назад, живые живы, а мёртвые давно мертвы. Она — майстерин Гаусс, давно уже не лисентирин, к ней самой сегодня просились в лисентиары застенчивый рыжий юноша с бесчисленными веснушками и тёмноглазая юлчыларка, которая всегда слушала её внимательно и всеми силами старалась обратить на себя внимание майстерин, отвечая на вопросы Рубидии и задавая их после лекций. Она — здесь и сейчас, не в прошлом. Не двадцать с лишним лет назад.
Потирая ушибленный локоть, она с трудом поднялась, нетвёрдым шагом вышла из мастерской. Привычным движением выключила свет, но так и не обернулась, чтобы даже случайно не увидеть красного — окровавленного — полотна. И лишь в гостинной, в кресле возле стола она наконец пришла в себя, успокоилась и заснула, не раздеваясь.
Все последующие дни Рубидия пыталась вернуться к рутине. Просто жить, просто стряхнуть с себя непрошеные кошмары и воспоминания. Просто убедить себя, что всё не так, как двадцать лет назад, и дождаться возвращения Эрсина. Не просто же так он пережил Великую войну, остался при всех конечностях и даже не потерял зрение после того, как его сбили. Не просто же так у неё есть только слова Мейтнера и нелепые слухи, а Мейтнер мог ошибиться, мог чего-то не понять или не так воспринять.
Красные крылья — как вечный вызов всему миру. Ей как раз привезли подходящее полотнище, оно наконец достаточно плотное для восстановления перепонки… Майстерин Гаусс даже заставила себя раскроить его в один из вечеров и начать пришивать, хоть каждый стежок и каждый мазок кистью с пропиткой давался ей с трудом.
Утро и день — лекции в Университе, работа в лаборатории. Глаза студентов, родившихся в мирное время.
Вечер — побег от воспоминаний и ненавистных крыльев. Встречи, разговоры, попытки узнать о судьбе Эрсина что-нибудь ещё. Уже не от Мейтнера, от других людей, которым Рубидия доверяла чуть больше.
Нынешний инженерный маг при правительстве защитил майстерскую работу под её руководством семь лет назад, но до сих пор помнил свою наставницу и не отказал ей в небольшой услуге. Как только пришли вести из Телима, Рубидию ждало новое потрясение: адмирал Илаи всё-таки выжил, был ранен и попал в плен. Телимцы даже предлагали обменять авиарского адмирала на другого пленника, уже пару лет томившегося в деймарской тюрьме, но о личности и роде деятельности этого человека её воспитанник умолчал — сами, мол, понимаете, дела и люди государственной важности.
Уже лучше, но по-прежнему недостаточно. Однако Рубидия не сдавалась, попросту не привыкла сдаваться, и потому продолжала поиски, кроила расписание, выдирала время у сна и отдыха, и наконец удача ей улыбнулась.
Почётная золотая майстерин Иссаэль была очень рада встретиться со своей старой подругой, посидеть с закатным чаем, заваренным руками Рубидии, поговорить обо всём, как бывало раньше. Правда, обо всём не получилась: Иссаэль по праву считалась одной из лучших менталисток коллегии, и скрывать от неё свои чувства майстерин Гаусс никогда не удавалось.
— Не уверена, что тебя это обрадует, но адмирала обменяют, — ответила Иссаэль раньше, чем Рубидия успела задать ей вопрос. — Считают, что в любом случае адмирал в руках телимцев опасней, чем скомпрометированный шпион на свободе. Решение уже окончательное. Адмирала Илаи обменяют, а затем будут судить за государственную измену.
Под проницательным серым взглядом темноволосой подруги, в аккуратных кудрях которой до сих пор не серебрилась ни единая седая нить, не получалось юлить и избегать вопросов, которые жгли язык. И Рубидия, отставив чашечку с недопитым чаем, спросила прямо:
— Есть ли шансы, что Эрсина оправдают?
— Эрсина… — как будто с мягким укором качнула головой Иссаэль, — Насколько мне известно, ситуация считается однозначной, и доказательства его вины неоспоримы. Суд станет чистой формальностью, даже судебного мага назначили всего одного.
Рубидия аж поперхнулась.
— Одного?! Не триумвират?! Речь же о государственной измене!
