— Господин Мейтнер, возможно, мой вопрос покажется вам неуместным и странным, но вы можете рассказать мне, что именно произошло в Сильте? — вновь обернулась Рубидия к авиару.

Тот смерил её непроницаемым взглядом и прищурился:

— Вы спрашиваете меня как майстерин Алой коллегии или как подруга адмирала Илаи?

— В данный момент это не имеет значения, — отрезала майстерин Гаусс, — как алая майстерин, я обязана узнать историю, которая предшествовала повреждению артефакта, чтобы верно оценить все дефекты и исправить их. Как подруга адмирала… я хотела бы знать, что случилось с ним на самом деле.

— Что ж, майстерин, раз уж я неосмотрительно пообещал вам рассказ… Мы должны были пересечь границу и нейтрализовать пограничные войска, затем двинуться на Нердин и Таргштайн, чтобы перерезать железнодорожное снабжение. Долгая разведка, обучение жестовым сигналам и ваши тепловые очки, все ночные тренировки авиаров, как вы знаете, держались в строжайшем секрете, командование и крылья сохраняли полное радиомолчание на протяжении операции и подготовки к ней — мы все исполняли свой долг перед Деймаром. Мы сумели добраться до Нердина и начать налёт, но одна-единственная сигнальная ракета, запущенная перед самой атакой, осветила первое крыло и выдала нас. А потом адмирал Илаи напал на меня, попытался зажать крылья или хотя бы порвать перепонки, я уж не знаю.

Он говорил, и даже здесь, в особняке Мейтнеров, при тёплом свете электрических ламп, под тихий шелест скудного дождя, который больше напоминал изморось, Рубидия до боли ярко представляла себе, как могла выглядеть схватка двух авиаров в воздухе.

Не предполагалось, что крылатые солдаты будут сражаться друг с другом, но на всякий случай подобные манёвры отрабатывались, но совсем немного, скорее для тренировки общей ловкости и подвижности. Тактика, которую использовали авиары, не должна была меняться и при нападении на аэроплан, и при атаке на себе подобного. Лишь немногие авиары могли развивать скорость, сопоставимую со скоростью аэроплана, и потому предпочитали внезапное нападение долгой погоне. Бросок наперерез — резкий взлёт или падение на врага в пике, а затем вцепиться когтями на крыльях в фюзеляж или крылья, ударить ножом, застрелить почти в упор. Если противник авиатор, сражаться с ним легче, чем с другим авиаром, который будет сопротивляться, работать кулаками и оружием, биться за жизнь до конца — и всё это на лету. Сцепиться меж собой авиары могли, лишь сбив врага, и каждый миг боя отнимал драгоценное время. Хуже, чем собачья драка аэропланов или таран, ведь средств эвакуации у авиара нет. Если повезёт, то времени хватит, чтобы взлететь или хотя бы смягчить удар о землю.

Мейтнеру вот повезло. В падении он лишь помял крыло и сломал руку, да и то левую, нерабочую, и сейчас долечивал раны. Майстерин Гаусс изо всех сил старалась не сверлить его взглядом даже через повязку и не всматриваться в белизну гипса и бинтов.

— Мог ли адмирал Илаи тоже выжить после вашего поединка? — тихо спросила Рубидия.

Авиар ненадолго задумался и кивнул.

— Я думаю, мог. Высота была небольшая, и падали мы не так уж быстро. Хотя лучше бы ему умереть… Он упал не на крылья, а на живот, с полученными при этом травмами умирать можно долго и мучительно. Телимцы вряд ли бы стали его выхаживать, какую бы услугу он им ни оказал.

— Вы считаете, что адмирал Илаи действительно предал Республику?

— Я давно ничего не считаю, — тяжело вздохнул Мейтнер, — но предательство это единственное, чем можно объяснить наше сокрушительное поражение. Телимский гарнизон был приведён в боевую готовность и даже противовоздушные пушки были уже заряжены. Они ждали именно авиарское крыло, а то и не одно, и готовились сражаться с нами, а не с авиаторами, механизированными войсками или пехотой. Телимцы знали, с какой стороны и когда готовится нападение, а о таких подробностях до последнего момента знали всего два человека.

— Вы и Эрсин, — подвела черту Рубидия. Мейтнер кивнул.

— Именно так, майстерин. По правде говоря, мы никогда не были близки с адмиралом Илаи, и потому посочувствовать вашей потере я не могу. Но я благодарен вам за ваш вклад в создание авиаров, и потому счёл, что вы заслуживаете знать о случившемся с вашим… — он впервые замешкался, как будто подбирал подходящее слово, — старым другом раньше, чем обо всём расскажут газеты.

Разговор был окончен, и Рубидия даже при желании не смогла бы ничего возразить на это ужасающее откровение. Намёк обернулся обвинением, а воспоминаний Мейтнера вполне хватало, чтобы объяснить перегрузку артефакта.

— Благодарю вас, господин Мейтнер, — безэмоционально ответила Рубидия. — Мне необходимо забрать с собой ваши крылья, чтобы починить их. Если хотите, могу даже покрасить их потом сама.

— Как вам будет угодно, майстерин, — склонил голову авиар. Он даже с одной рукой попытался помочь ей свернуть крылья и вернуть в защитный футляр, Рубидии пришлось деликатно отстранить его и сделать всё самой. Чтобы отнести крылья, Мейтнер позвал слугу, но не прежнего старика, а другого мужчину, помоложе и покрепче. Тот помог Рубидии донести до дверей футляр, а сам Лотар попытался подать ей пальто, но с одной рукой не преуспел, майстерин даже пришлось вздохнуть в нарушение неписанных правил:

— Не стоит, господин Мейтнер.

Она уже собиралась уходить и наконец прощаться с господином вице-адмиралом, но краем глаза уловила чужой взгляд и обернулась, чтобы на миг встретиться со светлыми глазами, напоминавшими своим цветом то ли пасмурное небо, то ли бледную безоблачную синеву зимнего рассвета, которую солнце уже лишило красок ночи, но не одарило дневным огнём. Странно, очень странно — Рубидия не сомневалась, что уже видела похожий взгляд, но никак не могла вспомнить, у кого именно. Точно не у женщины — а дама, облив майстерин холодом, отвернулась от неё к Мейтнеру, как догадалась Рубидия, своему мужу.

— Вы не знакомы? — невозмутимо осведомился у дамы авиар и тут же посмотрел на Рубидию, — Позволь представить тебе алую майстерин Гаусс, она занимается созданием авиарских крыльев и иных артефактов. Госпожа Гаусс, это моя супруга, Тригг.

— Рада встрече с вами, — Рубидия осторожно склонила голову, принимая и подтверждая его слова. Супруга, значит… На первый взгляд, вице-адмиралу повезло, хотя таким взглядом деловых знакомых мужа обычно не провожают, если муж, конечно, любящий и верный. Изящная, словно статуэтка, госпожа Мейтнер в молодости явно отличалась достаточно своеобразной холодной красотой, которую сохранила даже сейчас, будучи весьма зрелой женщиной. И всё же в по-девичьи тоненькой фигуре — Творец, да она даже после трёх родов стройнее Рубидии, хотя не сказать, что фрау Мейтнер намного моложе! — чувствовалась внутренняя сила и несгибаемость, с такой лёгкостью наделявшие её внешним спокойствием. Даже в простом домашнем платье она выглядела достаточно строго и элегантно, как будто собиралась на выход. Рубидии хотелось шипеть от досады: Тригг Мейтнер до безумия кого-то напоминала, но майстерин никак не удавалось понять, кого именно.

Тем не менее, задерживаться в этом доме и ловить ускользающие образы майстерин Гаусс точно не собиралась.

— До свидания, господин и госпожа Мейтнер. Я постараюсь починить артефакт как можно скорее.

И отвернуться, сохраняя спокойствие, изо всех сил стараясь быть невозмутимой, пока спину холодным огнём жгли светлые глаза.

Рубидия вернулась домой со знаменитыми алыми крыльями, которые, без сомнения, могла починить, пусть и с некоторыми усилиями. Передавать их другим артефакторам, занятым в авиарском проекте, не имело смысла: кроме неё и майстера Татлина никто не работал с первыми опытными образцами, а майстер был весьма немолод ещё до Великой войны и, Творец укрой его душу, не дожил до её конца. Казалось, что эвакуироваться из прифронтовых земель в столицу, расположенную почти на другом конце страны, будет безопасней для не слишком здорового старика, но вышло всё совсем иначе. Эллери захлестнула революция, и жизнь алого майстера стала лишь одной из тысяч, уплаченных за смерть империи и рождение Республики. Рубидия нахмурилась, вгляделась в потрёпанную ткань артефакта, который даже не успела развернуть, и отодвинула от себя тяжёлый чехол. Не самой приятной вещью были крылья Лотара Мейтнера — стоило к ним прикоснуться в одиночестве, как возвращались слишком многие воспоминания, которые майстерин предпочла бы навсегда забыть. Запах горных трав и цветов под вечер и в полдень — бесконечные дни последнего предвоенного лета, ставшего первым военным. Вымораживающее душу ошеломление первого военного утра, когда известие о вторжении показалось всего лишь дурным сном, и хотелось заснуть обратно, чтобы после пробуждения всё было в порядке. Первые дни, когда всем ещё верилось: сражение не будет долгим, через несколько дней война кончится, и всё будет по-прежнему. Пусть бы они потеряли Сильту сразу, но боль быстрого и почти бескровного поражения была бы лучше почти пяти лет мясорубки. Лучше жизни на передовой, когда не было ни душа, ни времени отдохнуть, и приходилось бесконечно латать и переделывать крылья, несмотря на боль, усталость, страх…