— Завтра.

Двадцатого мы разбирали журнал до конца, и разбирали втроём: дядя, Свешников и я.

Сто двадцать записей за сутки; из них к делу шли одиннадцать.

Я не стану излагать всех. Скажу, что доказанного вышло больше, чем недоказанного, и назову то и другое.

Доказано, что распоряжение о задержании раздачи до высочайшего прибытия писано по церемониальной части и отменено мною в четыре часа три минуты, и что до седьмого места отмена дошла, а до восьмого — нет, и не по чьему-либо умыслу, а потому, что смотритель стоял не там, где значился.

Доказано, что околоточный надзиратель Кузьмин в пять семнадцать открыл шесть буфетов чужого ведомства, назвав себя, и что действовал он по третьему случаю росписи, разосланной в апреле по частям.

И доказано, что в пять двадцать великий князь Сергей Александрович, находясь на поле, велел открыть южные буфеты, и что в пять тридцать середина поля тронулась в обе стороны.

Не доказано, отчего у северных буфетов пошёл слух, будто у соседей уже дают, — источника нет и не будет.

И не доказано, было ли в приказе о южных буфетах что-нибудь, кроме желания оттянуть напор.

Последнее я сказал вслух, и дядя ответил на это ровно:

— Не было. И это хуже, а не лучше.

— Отчего хуже?

— Оттого, что если бы был умысел, его можно было бы наказать и тем кончить. А тут наказывать не за что и переменять некого: всякий на моём месте, с севером перед глазами, отдал бы тот же приказ. Стало быть, дело не во мне.

— А в чём?

— В том, что я стоял там, откуда виден север, и отдал приказ на юг. Юга я в ту минуту не видел и видеть не мог.

Решение я объявил двадцать шестого, и объявил его в той форме, в какой оно и стоит теперь в бумагах.

Именным указом великий князь Сергей Александрович назначен командующим войсками Московского военного округа.

Тем же днём он уволен от должности московского генерал-губернатора — с оставлением в звании генерал-адъютанта, в списках полков, членом Государственного совета и во всех прочих должностях и званиях.

Округ ему. Город — нет.

Я взвешивал это шесть дней.

Отставить его вовсе значило объявить всей России, что в московской беде, которой не случилось, виноват брат покойного государя, — и объявить это ровно тогда, когда в Москве только что раздали пятьсот тысяч подарков и никто ни о какой беде не знает. Оставить как было значило сказать людям, писавшим карандашом на обороте лавочных счетов, что записанное ими ничего не весит.

Округ есть должность настоящая и почётная, и в ней он на своём месте: он военный человек и был им прежде, чем сделался управителем города. Городская же власть отходит по закону тому, кому следует, и отходит без слова о причинах.

Причина стоит в журнале, и журнал остаётся у меня.

Дядя выслушал указ стоя и не сказал ни слова, покуда я не кончил.

— Округ я приму, — сказал он потом. — И приму с благодарностью, о которой прошу не спрашивать, потому что она не та, какую вам приятно было бы услышать.

— Я не спрашиваю.

— И ещё одно, ваше величество. Вы полагаете, что делаете это без унижения. Вы делаете это без унижения публичного. Всякий человек в Москве, который умеет читать указы, прочтёт оба и сложит их между собою, и через неделю в городе будут знать, что́ это было. Это не упрёк. Это чтоб вы не считали, будто оно прошло незаметно.

— Я и не считаю.

— Хорошо, — сказал он. — К какому числу сдавать дела?

— К первому июня.

— Успею.

Двадцать седьмого приехали дядя Владимир, дядя Алексей и дядя Павел.

Приехали втроём и без предупреждения, и вошли вместе, и старший говорил один, а двое стояли.

Смысл сказанного был тот, что решение моё есть решение против семьи; что Сергей Александрович есть брат покойного государя и мой дядя; что в Москве не случилось ничего и, стало быть, отбирать город не за что; и что ежели государь начинает с того, что снимает великих князей по частным бумагам, то следующий разговор будет уже о них самих.

Дядя Владимир говорил спокойно и ни разу не повысил голоса, и в конце положил на стол три листа.

Три прошения об отставке от занимаемых должностей.

Я их не взял и не прочёл, а сказал, что прочту, если они будут поданы порядком, через кого следует, и что положенное на стол в частном разговоре бумагой не является.

— Ники, — сказал дядя Владимир, — ты понимаешь, что делаешь?

— Понимаю.

— И что об этом будут говорить?

— Об этом будут говорить, что я снял Сергея Александровича за Ходынку. Это неправда, и мне будет нечем возразить, потому что правда лежит в тетради, которой я никому не покажу.

Они простояли у меня час с четвертью.

Я не переменил ничего и не уступил ни в чём; и когда они вышли, я довольно долго сидел и думал не о Москве и не о Сергее Александровиче, а о том, что теперь всякий разговор с этими тремя будет начинаться с двадцать седьмого мая.

Три листа они забрали. Порядком их никто не подал.

С обер-полицмейстером вышло короче и хуже.

Власовского я уволил в тот же день. Основание было тоже доказанное: ночью с семнадцатого на восемнадцатое он трижды получал просьбы о подкреплении и трижды отвечал, что довольно наличного, и всё это стоит в журнале с часами.

Ему назначена пенсия в пятнадцать тысяч в год.

Свешников, подавая бумагу, спросил осторожно, не много ли.

— Много.

— Ваше величество…

— Пётр Иванович, эта пенсия не за службу. Она за то, чтобы человек, снятый за дело, не сделался обиженным и не пошёл по Москве рассказывать, как всё было на самом деле. Обиженный обер-полицмейстер стоит дороже пятнадцати тысяч.

Я подписал.

По существу это была плата за молчание. По форме — пенсия отставленному чину, как назначают всем. Бумага одна.

С наградами вышло раньше. Двадцать четвёртого я велел подать представление по восемнадцатому числу и получил бумагу, из которой следовало, что награждать не за что.

Свешников изложил дело по правилам.

Наградные правила устроены так, что всякая награда имеет основание, а основание есть событие. За спасение погибавших есть медаль, и медаль эта даётся тому, кто вынес человека из огня или из воды, и в представлении надлежит указать, кого именно вынес и при каких обстоятельствах. За отличие по службе есть чины и ордена, и в представлении надлежит указать отличие.

Околоточный надзиратель Кузьмин никого не вынес. Он влез на бочку и велел открыть буфет, который и без того полагалось открыть через сорок три минуты.

Капитан Шеин открыл линию на девять минут раньше объявленного часа. По существу это нарушение, и если бы восемнадцатого вышло худо, эти девять минут стояли бы в обвинении первою строкой.

Сто двадцать человек, писавших в журнал, исполняли свою должность.

— Стало быть, — сказал Свешников, — представить их не к чему, ваше величество. Разве что к денежной награде без объяснения, единовременно.

Я сидел с этой бумагой дольше, чем она того стоила.

Человека, предотвратившего беду, наградить не за что, потому что беды нет. Её нет ни в одной бумаге. Единственное место, где она существует, — журнал, в котором записано, чего люди не допустили, и журнал этот есть частная тетрадь, заведённая мною самим, а не документ.

Кузьмин произведён в следующий чин за выслугу, каковая у него подошла в июле, — то есть произведён на два месяца раньше, и никто, кроме нас двоих и Свешникова, не знает, отчего.

Шеин остался при поле до закрытия работ и после переведён с повышением в Петербург, и в бумаге о переводе сказано «по засвидетельствованию о полезной службе», а по какой именно — не сказано.

Ста двадцати выдано единовременно по тридцати рублей без объяснения причин, и в расходной ведомости это проведено по статье о работах на Ходынском поле.