Огарок свечи ему подал Ефим. Выборный обошёл с ним обе печи, приседая у пода и прикрывая пламя ладонью. За второй печью он опустился на колено и нажал ногтем на шов. Из-под ногтя посыпалось серое.

Он поставил на шве меловой крестик. Потом лёг животом на пол, чтобы снять расстояние до угла и до косяка, продиктовал час и число и заставил троих расписаться карандашом. Член управы подписал последним; графит дважды ломался под его рукой.

Опись была мартовская, та самая, с Ходынского поля.

Выборный стряхнул крошку раствора не на пол, а на лист и спросил:

— Дрова где?

В сарае дров лежало довольно. Поленья были сложены ровно, под самый навес, и член управы оживился впервые за всё утро.

— На зиму, — сказал он. — С ноября. По смете.

Смета была верна: деньги истрачены правильно, зимние дрова куплены на зиму, с ноября.

— А до ноября чем сушить будете?

Он опять посмотрел на Ефима. Ефим взял из поленницы одно полено, взвесил на ладони и положил отдельно.

Печь, сложенную в августе, перед настоящей топкой ещё дней десять надо вести малой закладкой: сперва несколько поленьев, назавтра немного больше, и так каждый день. Не для тепла — чтобы кладка прогревалась ровно и отдавала остатнюю влагу постепенно, слой за слоем, а не разом.

Такие дрова нужны в сентябре, когда до зимы далеко и никто их не продаёт: всякий хозяин держит своё.

Выборный раскрыл смету на подоконнике. Там были стены, крыша, полы, окна и жалованье учителю. Печь сидела внутри строки о стенах — одним словом, рядом с дверью и крыльцом. Сентябрьских дров не было ни полсажени.

Ефим поставил полено торцом рядом со сметой. С него осыпалась труха. Серая крошка шва лежала на слове «печь», между дверью и крыльцом.

— И как же вы полагали топить в декабре? — спросил финансовый.

Член управы сказал, что полагали протопить и всё.

Отчёт лёг ко мне девятого.

Девять листов, восемь из них — опись с крестиками и промерами, девятый — сводка на четыре строки.

Помещение есть. Человек есть. Снабжение есть на зиму и нет на сушку. Печи сложены и повреждены преждевременной топкой; одна годна, вторая требует перекладки.

Первым хотелось послать распоряжение немедленно.

Я не послал.

Я сидел и разбирал, кого тут наказывать.

Печник говорил. Его не услышали.

Учитель приехал в срок. Он ни при чём.

Член управы торопился не для себя. Он торопился оттого, что первое сентября напечатано в календаре. Календарь напечатал я.

Подрядчик обещал тридцать четыре дня и сделал за семнадцать. То есть сделал, что обещал. Здание его стоит хорошо.

Смета не заложила дров на сушку. Писал её не вор. Писал человек, никогда в жизни не клавший печей и не обязанный уметь.

Виноватых не было ни одного.

А школа к первому декабря не откроется.

Решение вышло в четыре пункта. Я писал его дольше всего, что писал в этом году.

Первое. Готовность Крапивенского уезда на первое сентября не признаётся. Не «признаётся с замечаниями», не «условно». Не признаётся.

Второе. Перекладка второй печи — печнику Ефиму, ему же и наблюдение за сушкой первой. Срок: к пятнадцатому октября сложить, до первого ноября сушить без огня, с первого по десятое ноября топить малой закладкой, первую полную топку произвести при уездном члене управы и при учителе, обоим расписаться в описи. Дрова на сушку — сверх сметы, из казённого взноса, отдельной строкой.

Третье, и это стоило Тульской губернии дорого. Уезд, не признанный готовым в первый срок, во второй год программы на расширение не заявляется. Открыться первого декабря он ещё может и, я полагаю, откроется. Но третья школа, о которой они писали в июле, будет не у них.

Четвёртое было общим для всех восьми и в этом-то и заключалась вся польза дня.

Ко всякой смете, где есть печь, впредь прилагается расчёт сушки: сколько дней без огня, сколько дней малой закладкой, сколько на это дров и кто расписывается в первой полной топке.

Я велел разослать это по всем восьми немедленно, вместе с описью Ефимовых печей и с крестиком, поставленным мелом, — потому что семь остальных уездов на первое сентября донесли «готово», а печи в них клали в те же августовские дни те же деревенские печники.

Ответы пришли в течение двух недель.

В двух уездах печи оказались сложены в июле и высушены как следует.

В трёх — топлены к приёмке, как в Тульской.

В двух — не топлены вовсе, и в обоих донесение «готово» было подписано на честном слове подрядчика.

Стало быть, из восьми донесений о полной готовности верными оказались два, и оба училища остались готовы к открытию.

В тот вечер я поднялся к Александре позже обыкновенного.

Она сидела с книгой и не читала. Ей шёл восьмой месяц, и последние недели она садилась не в кресло, а на кушетку, боком, потому что так было легче дышать.

Я рассказал ей про печи: мне требовалось ещё раз произнести всё вслух.

Она выслушала до конца и спросила, отчего печник не настоял.

— Он говорил.

— Кому?

— Члену управы.

— А члену управы кто говорил про первое сентября?

Тут я замолчал, потому что ответ был один.

— Значит, ты, — сказала она, и сказала это ровно, без всякого упрёка, тем своим коротким русским, который она за год выучила лучше, чем говорят при дворе. — Ты назначил число. Ты правильно назначил. И печник сказал правду и не был услышан. Обе вещи верны, Ники, и обе останутся верными.

Она помолчала.

— Ты не спросил ни разу с мая.

Я не сразу понял, о чём она.

С мая я ни разу не спросил её ни о самочувствии, ни о сроке, ни о ночных страхах. Не от равнодушия: каждое срочное дело вытесняло то, что было рядом и никуда не девалось.

Всё, за чем я в этом году следил, я следил по срокам и по числам: первое мая, пятое июня, первое сентября, первое декабря, первое марта. Я завёл календарь на восемь уездов и знал наперёд, в какую неделю где кроют крыши. И единственный срок, который шёл в моём собственном доме и был короче любого из них, я в этом календаре не держал вовсе — потому что его никто мне не докладывал, и потому что для него не было заведено ни описи, ни двух подписей, ни проверки без предупреждения.

— Я не сержусь, — сказала она. — Я говорю, чтобы ты знал. Мне довольно того, что ты приходишь.

— Аликс…

— Подожди. Я не за этим.

Она положила книгу.

— Двор уже готовится. Ты знаешь?

Я не знал.

Она перечислила сухо, по пунктам: расписаны комнаты, заказаны колыбель и купель, определён порядок объявления, составлен первый телеграфный список. Всё делали хорошо люди, ни разу её не спросившие.

И всё это расписано на мальчика.

— Не в бумагах, — сказала она. — В бумагах написано «на случай». А в разговорах — на мальчика. Мне об этом говорят по три раза в неделю, и говорят ласково.

— Я велю прекратить.

— Не вели. — Она посмотрела на меня. — Ты велишь — и через день весь Петербург будет знать, что государыня жаловалась. Я не за тем.

— За чем же?

— Пообещай мне одну вещь. Когда родится, ты не сделаешь из этого события. Ни манифеста в тот же час, ни депутаций, ни благодарственных молебствий по всей империи в течение недели. Пусть будет, как бывает у людей: родился ребёнок, объявили, отслужили и живут дальше.

— Аликс, это государственное дело. Не моё и не твоё.

— Я знаю. — Она положила ладонь на книгу. — Оттого и прошу заранее. После будет поздно: после ты будешь связан тем, что уже началось.

Я стоял и молчал.

Она просила ровно того, чего я не мог обещать. Рождение ребёнка у царствующего государя не есть семейное происшествие: оно есть государственное событие, обставленное установленным порядком, и порядок этот старше меня, старше моего отца и не переменяется по домашней просьбе. Манифест пишется не потому, что кто-нибудь рад, а потому, что подданным надлежит быть извещёнными; молебствия служатся не в честь младенца, а в подтверждение того, что династия стоит.