Он подошел к краю стола, туда, где сидели те самые два волчары. Командиры наемников или кто они там. Те самые, в серых мундирах, что скалились на меня в начале вечера. Они за все это время не выпили ни капли, просто наблюдали.

Гюнтер молча поставил перед каждым из них по стеклянному стакану. И так же молча, не спрашивая разрешения, налил в каждый стакан гномью настойку до самых краев. Густая темная жидкость колыхнулась у самого ободка. Потом налил себе такой же полный стакан.

— Штрафная, — произнес Гюнтер басом, придвигая стаканы ближе к волкам. — За опоздание на передовую.

В его голосе не было вызова. Это была констатация факта. Приглашение в клуб тех, кто не боится сдохнуть от цирроза печени.

Оба волчары переглянулись. В их глазах мелькнуло понимание. Они не стали ломаться, не стали играть в аристократов. Это был язык, который они понимали идеально. Язык силы и безрассудства.

Они молча, в абсолютной тишине, накрывшей этот край стола, взяли свои стаканы. Оба одновременно подняли глаза, глянув прямо на меня, словно отдавая честь командиру, который начал эту бойню. И жахнули. В один долгий, непрерывный глоток. Кадыки задвигались. Ни один не закашлялся. Поставили пустые стаканы на стол синхронно. Гюнтер кивнул, высушил свой стакан и вернулся на место, тяжело опустившись на стул.

Мост был наведен. Контакт установлен. Если завтра придется резать друг другу глотки — будем резать. Но сегодня мы пили вместе.

Лира, наблюдавшая за этой немой сценой мужской дипломатии, лишь тяжело, обреченно вздохнула. Она поняла, что вечер перестал быть томным окончательно и бесповоротно, и что вытащить меня отсюда на своих двоих будет той еще задачей.

Она взяла со стола серебряную вилочку, подцепила какой-то приличный на вид, истекающий соком кусок жареного мяса и, не говоря ни слова, почти силой впихнула его мне в рот.

— Жуй, — тихо, но безапелляционно скомандовала Лира, пододвигая поближе ко мне блюдо. — Если ты сдохнешь от алкогольного отравления до свадьбы, я тебя воскрешу и убью сама. Только медленно…

Мясо оказалось божественным. Я жевал, чувствуя, как возвращается способность мыслить. Вечер продолжался, и впереди было еще много сюрпризов от глубокоуважаемой родни. И я должен быть готов. Сбоку сопела Урсула, наливая себе новый кубок вина, а напротив скалились молодые лисы, не понимая, что для них эта вечеринка может стать последней.

Мой блуждающий, с трудом фокусирующийся взгляд зацепился за край стола. Там, среди пустых кубков и каких-то нетронутых блюд, сиротливо стояло небольшое блюдце. А на нем — спаситель мой шиповатый.

Местная дикая экзотика, название которой я с пьяных глаз вспомнить не мог. Да и хрен с ним, с названием. Главное — суть. Эта бугристая, желто-зеленая хреновина была помесью лимона, лайма и, кажется, аккумуляторной кислоты. Ядовито-кислая дрянь, которую нормальные люди в рот не берут, а используют то ли для чистки медной посуды, то ли для пыток. То, что надо. Клин клином, как говорил наш старшина, выдавая нам лопаты после пьянки.

Я хрипло крякнул, привлекая внимание, и подозвал служанку. Очередная пугливая кицуне материализовалась рядом, ожидая приказа. За столом повисла та самая тишина, когда все ждут, какой еще фортель выкинет этот отбитый северянин.

— Значит так, красавица, — язык тяжело ворочался, как наждачка по стеклу. Я показал пальцем на блюдце. — Мне нужен стакан. Половину заполнить чистой, холодной водой. И вот этот фрукт. Целиком.

Девочка снова поймала дзен, её зрачки расширились. Она посмотрела на фрукт, потом на меня, словно прикидывая, стоит ли звать лекаря прямо сейчас или подождать, пока у меня пена изо рта пойдет. Но спорить не стала, быстро умотала в сторону кухонных дверей.

А вот когда она возвращалась, неся на подносе стакан воды и тарелку с этим фруктовым ужасом в первозданном виде… О, это был выход гладиатора на арену. Из дверей, откуда прислуга обычно тащила горячее, её провожали как на верную смерть. Вся кухонная обслуга, кто только мог, аккуратно высыпала в зал. Стояли, жались по углам, чтобы посмотреть на смертника. То бишь, на меня.

Местные аристократы тоже не остались в долгу. По застолью пробежал шепоток. Хвостатые толкали друг друга плечами, кивали, скашивали глаза на тарелку.

Лира, сидевшая рядом, поняла всё без единого слова. Идеальная женщина. Никаких «ты что, дурак?», никаких причитаний. Она просто молча взяла со стола узкий нож и в два неуловимых движения распустила шиповатый плод на четыре ровные дольки. Из разрезов тут же брызнул едкий, режущий глаза сок.

Урсула, сидевшая с другой стороны, хмыкнула. Орчанка сгребла эти дольки своими руками и, не церемонясь, тупо выжала их прямо в стакан с водой. До состояния сухой, безжизненной корочки. Мышцы на её предплечьях бугрились, сок струился сквозь пальцы, окрашивая воду в мутно-белесый цвет.

— Только не сдохни, дорогой, — как-то почти ласково напутствовала орчанка, вытирая липкие пальцы о салфетку. — Мне вдовой быть не к лицу, я тогда нервная стану.

Я пару секунд с откровенным сомнением смотрел на получившуюся мутную жижу. Запах от неё шел такой, что даже гномья сивуха в моем желудке испуганно сжалась. Ладно, была не была. Вдох, выдох… И мы опять играем в любимых…

Я перехватил стакан и резко, в три огромных глотка, проглотил содержимое, пока мозг не осознал, что я пытаюсь себя «убить».

Кто-то из девиц напротив — кажется, та самая стервозная сводная сестра Лиры — истерично всхлипнула от ужаса.

И тут мне показалось, что кто-то просто взял и выключил свет в зале. Щелк — и всё. Темнота. Я тупо перестал что-либо видеть. Вообще. Глаза открыты, а перед ними плотный, черный бархат. Горло свело спазмом, желудок сжался в сингулярность. Сердце ухнуло куда-то в район коленей, пропустило пару ударов, а потом как заколотится! Пулемет, а не мотор.

Я сидел, вцепившись побелевшими пальцами в край стола, и пытался вспомнить, как дышать. Кислота прожгла путь до самого нутра, вымывая алкогольный туман жесткой, химической метлой. Обычный лимон так не работал, но эта дрянь была чем-то другим. Как сказала Брунгильда, впервые предлагая мне «по-быстрому освежиться и привести себя в порядок», это был какой-то сорт для алхимии, но ботаник где-то там накосячил и получилось это термоядерное чудо, которое за сверхкороткий срок нейтрализовал алкоголь в организме. Вот только сам процесс, мягко говоря, не из приятных, особенно с учетом выпитого.

Спустя вечность — а по факту секунд десять — зрение начало возвращаться. Сначала поплыли красные пятна, потом проступили контуры, и, наконец, резкость наводнилась окончательно.

Я потер лицо ладонями, сгоняя холодный пот. Поймал глазами фокус. Все вокруг как-то резко начали расплываться… нет, стоп, это они от меня отодвинулись. На меня смотрели как на воскресшего сумасшедшего. У старого князя вид был такой, будто это он, а не я, только что жахнул эту бурду. Рот приоткрыт, хвосты замерли. Кто-то из сестер Лиры приобрел очень здоровый, насыщенный оттенок маринованного огурца, покрывшись заодно пупырышками — то ли от страха, то ли от эмпатии.

Я прокашлялся. Горло саднило, но в голове — о чудо! — наступила ясность. Только легкий тремор в пальцах.

— Вот теперь… — голос сел, превратившись в хриплый бас, но звучал твердо. Я посмотрел на князя. — Вот теперь можно и поговорить.

Надо отдать должное этому старому интригану. Князь пришел в себя феноменально быстро. Буквально секунда потребовалась его мозгу, чтобы переварить мое алхимическое воскрешение. Взгляд старика мгновенно утратил пьяную поволоку.

Он шустро, короткими, властными жестами выкинул из-за нашего края стола весь дворянский балласт. Просто махнул рукой — и молодняк сдуло. Сестрички, племяннички, и прочие прихлебатели ретировались с такой скоростью, словно под их стульями заложили фугас. Девок, что терлись поблизости, он небрежно подвинул на самый край, за радиус слышимости.