Лира, сделав глубокий вдох, отпустила мою руку и, расправив плечи, грациозно вплыла в зал. Она шла с гордо поднятой головой, и все взгляды мгновенно приковались к ней. Я видел, как мужчины пожирают её глазами, а женщины — испепеляют взглядами, полными зависти. Моя лисица была здесь звездой. Заблудшей, но всё ещё старшей принцессой.

Я мысленно похвалил себя за то, что взял с собой не просто головорезов, а офицеров из числа бывших рыцарей. Парни, хоть и были одеты в простую походную одежду, не стушевались. Они, видимо, в прошлой жизни не раз бывали на подобных сборищах. Увидев, как повела себя Лира, они быстро сориентировались, перестроившись, и мы не ударили в грязь лицом. Хотя этой самой дорожной грязи на наших сапогах было столько, что мы оставляли за собой на сияющем мраморном полу отчётливую, грязную дорожку. Но сейчас всем было на это плевать. Все смотрели либо на меня, либо на Лиру, пытаясь понять, что, чёрт возьми, происходит. Каждый примерял на себя своё. Одни — моё место рядом с княжной, другие — как бы половчее пронзить меня клинком и избавить их мир от такого недоразумения, как я.

Мы прошли примерно две трети зала. Гости, которые поначалу пытались демонстративно стоять у нас на пути, изображая из себя живую стену, начали расступаться. Мои бойцы-рыцари, прекрасно понимая суть этого балагана, обогнали нашу с Лирой пару и, выстроившись клином, пошли вперёд, работая волноломом. Они не толкались, нет. Они просто шли, молча, с каменными лицами, и толпа сама расступалась перед этой молчаливой, закованной в сталь угрозой.

А задеть Урсулу, которая шла сзади и чуть правее меня, плотно прикрывая мой фланг, желающих и вовсе не нашлось. Моя валькирия, даже в дорожной одежде, с топором на плече, внушала откровенный страх у многих.

Но представление, оказывается, ещё и не начиналось. Впереди толпа резко расступилась, словно по команде, обнажая новое препятствие. Препятствие было жирным, лоснящимся и очень самодовольным.

— Мразь, — брезгливо фыркнула Лира, её губы скривились в гримасе отвращения.

Перед нами, перегораживая дорогу, стоял кицунэ. Мужик в уже солидном возрасте, с редкими седыми волосами и откровенно жирным, оплывшим лицом. Я вообще первый раз в жизни видел жирного кицунэ. Они все, как на подбор, были жилистыми и поджарыми. А этот… этот был похож на борова, которого год откармливали на убой. Судя по тому, как злобно на него смотрела Лира, и по тому, с каким откровенным, сальным наслаждением он пожирал её глазами, это и был тот самый жених. Граф, которому папаша пообещал руку своей старшей дочери.

Хрен с откровенным удовольствием осмотрел Лиру с ног до головы, словно она была главным блюдом на шведском столе. Затем перевёл свой презрительный, полный спеси взгляд на меня. Ну да, по сравнению с его расшитым золотом и самоцветами камзолом, я выглядел как бомж.

— Я, граф Реннард фон Антис, — начал он вещать на весь зал, намеренно повышая голос, чтобы слышали все. Он картинно положил руку на эфес своей богато украшенной шпаги. — Требую ответа, что этот… оборванец… делает рядом с моей невестой⁈

Он сделал шаг вперёд, явно собираясь продолжить свой спектакль. Я лишь тяжело вздохнул и закатил глаза. Как же меня достали эти напыщенные индюки.

Всё произошло быстрее, чем кто-либо успел моргнуть.

Я не стал дожидаться, пока он вытащит свою зубочистку. Моя рука метнулась к кобуре за спиной.

Первый выстрел. На груди у графа ярко, ослепительно полыхнул защитный амулет, и пуля, срикошетив, со звоном ушла в потолок.

На лице Реннарда отразилось изумление. Он даже не успел понять, что произошло.

Ещё три выстрела, один за другим. Его тело дёргалось от каждого попадания, а на камзоле вспыхивали и гасли один за другим защитные артефакты. Дорогие, мощные, но не рассчитанные на такую мощь артефактных пуль, которые я взял с собой в избытке.

Пятый выстрел. Последний, самый слабый амулет, висевший у него на шее, с треском разлетелся на куски. Пуля, пробив шёлк и бархат, вошла графу в грудь.

Жирный лис захрипел, его глаза выкатились из орбит. Он с недоумением посмотрел на дымящуюся дырку в своём камзоле, из которой уже начинала сочиться тёмная кровь, и, как подкошенный, рухнул на спину.

В зале повисла гробовая тишина.

Я медленно, не обращая внимания на сотни уставленных на меня глаз, подошёл к хрипящему на полу телу. Прицелился и выстрелил ему прямо между глаз.

Затылок графа перестал существовать. Мозги и осколки черепа веером разлетелись по сияющему мраморному полу, забрызгав подолы платьев нескольких дам, стоявших слишком близко. В зале раздался чей-то истеричный женский визг.

Я, нарочито медленно вытряхнул на пол дымящиеся гильзы из барабана своего револьвера и перезарядился. Затем высадил полный барабан в мёртвую, дёргающуюся тушку. Просто чтобы до всех дошло. Когда последний выстрел стих, я снова перезарядился, крутанул ствол на пальце и резким движением вернул ствол в кобуру.

И в этой, казалось, вечной тишине, раздался громкий, надрывный, почти безумный смех.

Я поднял голову. На высоком балконе, выходящем в зал, стоял пожилой, седовласый кицунэ в простом, но очень дорогом халате. А вот и папаша нарисовался.

— Вот это я понимаю, решение проблем! — выкрикнул он, перегнувшись через перила. Его глаза горели весёлым огнём. — Браво, молодой человек! Меньшего я и не ожидал от избранника моей дочери…

Смех этого старого хрена всё ещё отскакивал от расписных сводов зала, когда я окончательно вернул револьвер в кобуру. Щелчок застёжки прозвучал неожиданно громко в повисшей, как густой кисель, тишине. Знаете, в фильмах после выстрела в помещении всегда кто-то красиво так, с надрывом кричит, а потом начинается беготня. В реальности всё прозаичнее и куда более мерзко.

Сначала пахнет. Остро, до тошноты свербя в носу сгоревшим порохом, жжёной шерстью — амулеты графа знатно полыхнули перед тем, как сдохнуть, — и тем самым, ни с чем не сравнимым железистым душком свежей крови, щедро сдобренным содержимым пробитого кишечника.

Какая-то разряженная в пух и прах мадам, стоявшая неподалёку, наконец осознала, что серо-розовые ошмётки на её дорогущем шёлковом подоле, это куски черепа и мозги её, возможно, хорошего знакомого. Она выдала короткий, сдавленный писк, закатила глаза и шмякнулась в глубокий обморок, прямо в натёкшую под ноги лужу. И никто даже не дёрнулся её ловить. Аристократия, хрен ли.

Мы терпеливо ждали. Старый князь, проржавшись с балкона, соизволил сообщить, что сейчас спустится, и исчез в дверях. Судя по всему, такая вот кровавая эксцентричность, когда гостей фаршируют свинцом прямо на паркете, была здесь если не нормой, то уж точно допустимым по этикету.

Двое слуг, появившихся словно из-под плинтуса, с каменными лицами, проворно подцепили тушу бывшего жениха под руки и поволокли куда-то в боковые двери, оставляя за собой широкий, влажный багровый след. Ещё парочка тут же принялась засыпать паркет какими-то опилками. А за ними трое полотеров. Уборка после мокрухи уровня «премиум».

Лира стояла рядом, скрестив руки на груди. Она откровенно, с плохо скрываемым презрением изучала окружение. Судя по тому, как дёргался кончик одного из её белых хвостов, почти все лица в этом зале были ей прекрасно знакомы, и далеко не с лучшей стороны.

Впрочем, нашлась даже парочка мужиков с яйцами. Из толпы, стараясь не наступать на кровавые разводы, вынырнули двое кицунэ в строгих, тёмно-синих камзолах военного кроя. Никакого золота, только серебряное шитьё на воротниках. Они подошли, чётко, по-уставному поклонились Лире.

— Рады возвращению, госпожа, — негромко произнёс один из них, с обрубленным наполовину левым ухом. — Мы не забыли про вас!

Лира лишь едва заметно кивнула, но я увидел, как на долю секунды смягчился её взгляд.

Я решил тоже осмотреться, тем более что меня вообще не парили агрессивные взгляды, которые местная золотая молодёжь бросала в мою сторону. Ну, смотрят и смотрят. Пусть хоть дырку во мне протрут своими глазоньками, главное, чтобы руками не махали, а то патронов у меня с собой не так уж и много, и чистить ствол потом лень.