Князь не отставал. Этот седой, увенчанный восемью хвостами интриган опрокинул свою дозу с такой непринужденностью, будто это был утренний кефир. Ни один мускул на его испещренном морщинами лице не дрогнул. Старая школа. Сразу видно, дед в своей жизни не только яды по капле дегустировал, но и жрал спиртягу ведрами, когда политическая обстановка того требовала. А, может, просто так, для разнообразия.
Буквально весь зал — вся эта разряженная в шелка и бархат толпа, еще недавно шарахавшаяся от мозгов своего соплеменника на паркете — замер. Сотни глаз молча, с каким-то ужасом наблюдали за началом этого эпичного алкофеста. Тишина стояла такая, что было слышно, как трещат свечи в дальних люстрах.
— Между первой и второй промежуток небольшой, — выдал я великое, проверенное веками изречение, делая морду ящиком.
Параллельно моя рука, движимая голым инстинктом самосохранения, уже тянулась к огромному блюду по центру стола. Я не глядя подхватил какой-то истекающий жиром кусок мяса из нарезки — то ли оленина, то ли местный кабан — и впился в него зубами. Специи ударили по рецепторам, слегка гася ядерный пожар от гномьей бормотухи.
— Неплохо сказано, — с серьезным видом кивнул князь.
И тут старик сделал то, от чего у парочки стоящих неподалеку придворных лисов челюсти синхронно ухнули вниз. Правитель Антивы, забив огромный болт на весь хваленый этикет, вилки с серебряными ручками и кружевные салфетки, просто протянул руку и с хрустом оторвал здоровенную ножку от какой-то запеченной птицы с золотистой корочкой. Жир потек по его пальцам, но он лишь довольно оскалился, вгрызаясь в мясо с первобытным аппетитом.
Ага, значит, фасад снят. Раз пошел такой неформальный стиль общения — по крайней мере, именно так мне тогда показалось моим уже слегка помутневшим от первого удара сознанием, — то и мне стесняться нечего.
Я чуть подался в сторону и аккуратно, но твердо выхватил тяжелую пузатую бутылку прямо из рук застывшей в ступоре служанки-кицуне. Девчонка пискнула, но сопротивляться не рискнула.
— Позвольте поухаживать, ваша светлость, — буркнул я и щедро, не жалея, плеснул темную сивуху сначала князю, а потом и себе. Снова по самый край. Бульканье в тишине прозвучало издевательски громко.
По залу немедленно пошли шепотки, аристократия засуетилась. Как же, правитель сопредельного государства сам наливает, да еще и гранеными ведрами! Дикари-с!
Гюнтер, сидевший по левую руку, лишь довольно крякнул. Мои ветераны-рыцари, моментально прочухав смену формата, с радостными, почти плотоядными улыбками потянули свои грабли к кувшинам и бутылкам, щедро разливая пойло себе и соседям. Никаких церемоний. А вот лисам со стороны князя, сидевшим напротив нас с напряженными лицами, продолжали суетливо подливать перепуганные служанки. На контрасте это смотрелось просто феерично. Наша банда суровых мужиков и их лощеные хлыщи, которые уже смотрели на стаканы как на орудия пыток.
Я тяжело поднялся со своего места. Стул скрипнул. Шум в зале мгновенно стих, все снова уткнулись в меня взглядами, ожидая, видимо, очередной казни или политического манифеста.
— Выпьем за павших воинов, — мой голос прозвучал неожиданно хрипло, но разнесся по всему залу, отражаясь от расписных потолков. Я поднял стакан. — За тех, кто своей кровью купил наше время. Кто подарил нам лишний день в этой жизни, пока сами гниют в земле. За парней, что остались в степях, и за тех, кто недавно погиб в моем доме.
Никакого пафоса. Просто констатация факта. Перед глазами на секунду мелькнули лица убитых «волков», разорванный живот Асаи, которого чудом вытащили с того света, и те, другие ребята из прошлой жизни, чьи имена стерлись на табличках.
Князь даже не раздумывал. Он поднялся со своего места так быстро, словно скинул десятка два лет, молча, с суровым достоинством кивнул мне и, не чокаясь, одним глотком опрокинул свой стакан.
Буквально в следующее мгновение зал зашуршал тканями — все присутствующие, от распоследнего мажора до старых генералов, поспешно повскакивали со своих мест. Пили молча. Память погибших — это та универсальная валюта, которую понимают в любом мире, хоть с магией, хоть с автоматом Калашникова.
Обжигающая жидкость снова провалилась в желудок, и на этот раз я почувствовал, как по ногам пошло то самое, знакомое до боли тепло, которое предшествует конкретному такому отвалу башки. Эта гномья херня оказалась коварнее, чем я думал. Она не била по шарам сразу, она накапливалась в крови, готовя массированный удар по нейронам.
Как только все со стуком и звоном вернули задницы на свои места, я решил, что пора немного сбавить обороты. Если мы продолжим хлестать это ракетное топливо полными стаканами, то через полчаса я буду командовать наступлением на обои, а князь — принимать парад белых мышей. А затем мы дружно будем наливать местной шестихвостой белочке.
Я снова взял бутылку, но на этот раз налил нам ровно по половине стакана.
Кто-то из хвостатых аристократов напротив — кажется, тот самый тощий лис, что сидел перед Гюнтером — совершенно неаристократично, судорожно выдохнул с таким явным облегчением, что мой ветеран презрительно хмыкнул.
Я поднял свой наполовину заполненный стакан. В голове уже начала образовываться приятная, но опасная легкость. Мысли текли медленнее, но как-то масштабнее, что ли.
— Желаю… — я сделал многозначительную паузу, обводя взглядом притихшую толпу, ожидающую от Железного Герцога очередной политической мудрости. — Желаю, чтобы все…
Шариков бы мной гордился.
Князь, ни на секунду не задумавшись над абсурдностью и гениальной пустотой этого глубокомысленного тоста, с предельно серьезной, каменной миной кивнул:
— Прекрасно тебя понимаю, герцог.
И жахнул стакан.
Я повторил маневр, зажевывая это дело куском какого-то кисло-сладкого фрукта. Игра переходила в затяжную стадию. Мы сидели, смотрели друг на друга, и каждый пытался просчитать, когда у оппонента откажут тормоза. А вокруг нас, словно декорации в безумном театре абсурда, начинал стремительно разлагаться местный бомонд.
Дальше началась закономерная, неотвратимая, как сход лавины, череда увечий в виде тяжелейшей алкогольной интоксикации.
Сначала жертвой понижения градуса — а это, как известно любому русскому мужику, смертный грех и путь в преисподнюю — стал один из молодых лисов. Паренек сидел где-то третьим слева от князя. Он честно пытался держать марку, высасывая гномью бормотуху наравне со взрослыми дядями, но его молодой, не тренированный сивухой организм просто послал его нахер. Лис попытался встать, чтобы, видимо, сказать какой-то велеречивый тост, открыл рот, издал странный булькающий звук и, как подрубленное дерево, рухнул лицом прямо в огромное блюдо с заливным. Брызги полетели во все стороны. Его соседи даже не шелохнулись, только немного отодвинули свои бокалы.
Бормотуха, слава богам, резко кончилась. Причем кончилась она как-то подло, практически на середине очередного размытого тоста за «крепкие границы». А пока мы ждали пополнения «боеприпасов» из княжеских погребов, народ сорвался с цепи и начал хлестать всё, до чего могли дотянуться дрожащие руки. В ход пошло вино всех оттенков, какой-то местный терпкий эль, наливки на ягодах и бог весть что еще. Ерш местного разлива — это оружие массового поражения.
Я честно старался закусывать. Как учил покойный прапорщик Михалыч: «Пьешь — жри масло, сынок, иначе печень в трусы осыпется». Но выходило откровенно плохо или ничтожно мало. Во-первых, половина блюд на столе имела такой странный вид, что рисковать не хотелось. Во-вторых, алкашка брала свое. Мой обычно острый, как скальпель, и быстрый, как серверный процессор, разум начал откровенно сбоить.
Тормозной путь мыслей увеличился до неприличия. Прежде чем ответить на фразу, мне приходилось пару секунд втыкать в собеседника, осознавая смысл, а потом еще и сформулировать ответ, контролируя непослушный язык.
По ту сторону стола ситуация была еще плачевнее. Начались классические кабацкие разговоры в стиле «ты меня уважаешь или где⁈», только с местным, аристократическим колоритом.
