Ага. Вот она, суть подоплеки.

Я посмотрел на того самого хвостатого хрена, который толкал тост. Он стоял, смотрел на меня с доброжелательной, почти ласковой улыбочкой, и даже не поморщился, сволочь, хотя тоже только что высушил свой кубок. Привычные, значит.

Я перевел взгляд на своих. Мои парни держали марку. Никто не закашлялся, никто не потянулся судорожно за закуской. Но Гюнтер, например, смотрел в свой пустой кубок с таким искренним, философским удивлением, словно там только что материализовалась жаба. У пары ветеранов глаза слегка вылезли из орбит, а лица приобрели легкий кирпичный оттенок. Да, удар под дых мы выдержали, но сюрприз удался.

Старый князь, сидевший по центру, поймал мой взгляд. И его улыбка стала еще шире, превратившись в откровенный оскал довольного хищника.

— Гномья настойка, — подтвердил мои мысли этот хитрожопый лис, наслаждаясь произведенным эффектом. — На корнях огненного мха и вулканическом пепле. Сорок лет выдержки в дубовых бочках. Монахи из клана Железного Зуба делают её только для моей семьи. Хороша, не правда ли? Мягко идет.

Мягко идет, блин. Как наждачка по открытой ране она идет.

— Неплохо, — кивнул я в ответ, прилагая все усилия, чтобы голос звучал ровно и привычно, без вот этой вот предательской хрипотцы, которая бывает, когда обожжешь связки. — Бодрит.

Я снова глянул на парней. Гюнтер, услышав про гномов, хищно раздул ноздри. Он хрустнул шеей, повел могучими плечами. Его взгляд изменился. Если раньше он просто хотел напиться, то теперь он настраивался на полноценный, суровый поединок. Остальные тоже подобрались. Вызов был брошен, причем в самой понятной для солдат форме.

Что ж, граждане хвостатые. Вы сами напросились…

Я откинулся на спинку кресла. Играть в дегустаторов, цедя это зелье по капле и закусывая виноградинками, я не собирался. Это не наш метод. Хотите пить? Будем пить. До талого. До тех пор, пока кто-то не начнет блевать под стол или звать мамочку. И я даже знаю, кто именно это будет.

Я чуть повернул голову и щелкнул пальцами. Звук получился сухим и резким.

Служанка — милая такая девчушка-кицуне в накрахмаленном кружевном передничке, с перепуганными до смерти глазами — тут же материализовалась рядом с моим плечом. Её ушки нервно подрагивали, а пушистый хвост был поджат так плотно, что казалось, она его сейчас сама себе оторвет.

— Слушай сюда, милая, — я чуть наклонился к ней, игнорируя напряженные взгляды с противоположной стороны стола. — Скажи мне, есть в необъятном хозяйстве глубокоуважаемого князя нормальные стаканы? Стеклянные, прямые. Самые обычные.

Девушка захлопала ресницами.

— С-стаканы, господин? — пропищала она. — Из хрусталя? Тонкого стекла?

— Нет, — я вздохнул. — Из самого обычного стекла. Из которых воду пьют залпом, а не смакуют.

Я показал руками примерный объем — цилиндр размером с хороший такой граненый советский стакан, грамм на двести пятьдесят.

Служанка, явно офигевая от такого запроса — тут же принято из серебра да хрусталя с позолотой лакать, — растерянно посмотрела на князя. Старик, которому этот цирк явно доставлял удовольствие, со своей неизменной широченной улыбкой, от которой вокруг глаз собирались лучики морщин, милостиво кивнул ей.

— Сколько, ваша светлость? — робко уточнила девушка, переминаясь с ноги на ногу.

— На всех вот этих прекрасных, сильных и смелых мужчин, — я широким, щедрым жестом обвел весь стол. — Каждому. И моим парням, и глубокоуважаемым хозяевам. Зачем нам эти наперстки? Мы же не девицы на выданье, в самом деле.

Шутки шутками, а когда стайка служанок оперативно притащила и начала расставлять перед каждым из нас массивные, тяжелые стаканы из толстого, чуть зеленоватого стекла, с соседних столов, где сидела остальная аристократия, за нами стали наблюдать уже абсолютно не скрываясь. Танцы там, еда — всё по боку. Народ почуял кровь. Ну, или как минимум зрелище знатного унижения.

Лисы за нашим столом смотрели на эти стеклянные ведра с легким недоумением. Они-то привыкли пить эту «гномью смерть» малюсенькими порциями, смакуя (или делая вид, что смакуют) каждый глоток. Откуда им знать, что бородатые и я пили эту бормотуху, когда был затык в чертежах, чтобы расширить границы восприятия. Правда, потом, голова сильно болит, но это так, издержки производства.

Когда девушки с пустыми подносами, словно стайка вспугнутых птиц, упорхнули обратно на кухню, осталась только та, что прислуживала изначально. Она робко взяла тяжелую пузатую бутылку с гномьей бормотухой и, подойдя к моему бокалу, тоненьким голоском уточнила:

— Сколько налить, господин?

Я посмотрел на неё, потом перевел взгляд на того самого хвостатого барона-тостующего, который сидел почти напротив меня. Он уже не улыбался так широко. В его глазах появилось что-то похожее на подозрение.

— На два пальца, милая, — спокойно, по-отечески ответил я. И, чтобы не было разночтений, приставил к самому низу стеклянного стакана сомкнутые указательный и средний пальцы левой руки, положив их горизонтально на стол.

Девушка кивнула и начала аккуратно лить густую, маслянистую жидкость. Дно стакана быстро скрылось.

И вот тут начался фокус, старый, как мир, кабацкий развод. По мере того, как уровень жидкости в стакане поднимался, мой нижний, средний палец незаметно, плавным скользящим движением смещался вверх, ложась поверх указательного. Затем указательный выдергивался из-под него и перепрыгивал наверх. И так, шаг за шагом, «два пальца» медленно, но упорно ползли по стенке стакана всё выше и выше, не отрываясь от поверхности налитого.

Девушка, загипнотизированная моими пальцами и четким приказом, послушно лила настойку, пытаясь догнать поднимающуюся отметку.

Я не сводил глаз с барона напротив.

Его улыбка… о, это было зрелище, ради которого стоило терпеть весь этот фарс. Улыбка с лица хвостатого хрена начала медленно, но неотвратимо сползать. Сначала дрогнули уголки губ. Потом расширились глаза. А когда мои «два пальца» доползли почти до самого края стакана, и девушка, наконец, остановила поток, испуганно ойкнув, на лице барона застыла маска откровенной, неподдельной паники.

Двести грамм сорокалетней гномьей настойки, способной прожечь дыру в латном нагруднике. В одном стакане. Налито почти по самый ободок.

— Вот так, отлично, — я благодушно кивнул служанке. — А теперь налей господам ровно столько же. Я же не алкаш какой-то, пить в одну каску.

Гюнтер, сидевший слева от меня, заржал. Густо так, басовито, не пытаясь скрыть своего удовольствия. Остальные ветераны тоже расплылись в оскалах. Девушка с бутылкой пошла по кругу. Моим парням она наливала быстро, те лишь подбадривали её шутками. А вот когда дело дошло до аристократов…

Старый князь наблюдал за этим с непроницаемым лицом, но я видел, как напряглись его скулы. Он понял, что я просто перевернул доску.

— Ну что, господа? — я взял свой тяжелый стакан. Жидкость в нем казалась почти черной. — Ваше здоровье, князь!

Барон, к которому подошла служанка, смотрел на наполняющийся стакан с таким ужасом, будто туда наливали серную кислоту. Он открыл рот, попытался что-то сказать, но из горла вырвался только сдавленный сип.

— Пей до дна, ушастый, — пророкотал Гюнтер, поднимая свою бадью. — Два пальца, как заказывали.

И я понял: сегодня вечером политика закончилась. Началось выживание. И в этой дисциплине моим парням равных не было. Я ухмыльнулся, глядя прямо в глаза барону, и поднес стакан к губам. Погнали!

— Твое здоровье, герцог, — старик смерил меня тяжелым, немигающим взглядом и, словно зеркало, в точности повторил мой жест.

Граненый стакан, до краев наполненный темной, маслянистой смертью, от которой даже на расстоянии несло ракетным топливом, качнулся в его руке. Я коротко и с шумом выдохнул, после чего одним длинным глотком влил в себя содержимое.

Горло моментально ошпарило. Внутри словно взорвалась граната, раскидывая по пищеводу раскаленные осколки. Но я даже не поморщился. Замер на секунду, пережидая первый, самый жесткий удар по рецепторам, и со стуком впечатал пустой стакан в столешницу.