Первые дни он думал, что смотрит плохо, и злился на себя. Потом стал проверять нарочно: брал два из трёх и глядел подолгу, по многу раз, в разные часы.

И на девятый день сообразил, что дело не в нём.

Они стояли на одной ступени.

Не рядом и не близко — на одной. Он их развести не мог, потому что разводить было нечего: между ними не было промежутка, и всё, что он ловил, было не разницей, а его собственным дрожанием.

Он сел и посмотрел на них заново.

Прошлогоднее сено — трава, которая жила и умерла. Сухой корень — то же самое, только толще и ещё пахнет. Стоячая вода в горшке — вода, из которой за месяц ушло всё, что делало её водой; он же сам заметил, что свежая из ручья идёт куда гуще, а эта стоит месяц и не идёт никуда.

Всё трое были одно и то же: то, что было живым и перестало.

Осталась одна ступень вместо трёх.

Мин выбросил из набора сено и воду и оставил корень — не потому, что тот был чем-то лучше, а потому, что не портился и не требовал возни.

Набор ужался с шести до четырёх, и это была потеря, и он ей обрадовался, потому что впервые понял, что убавить бывает вернее, чем прибавить.

С углём вышло хуже.

Уголь стоял выше всех, и стоял твёрдо, и Мин месяц был им доволен. А проверяя, заметил вещь, на которую сперва не обратил внимания: уголь не держался.

Камень был камень и завтра, и через неделю, и через год. Корень лежал сухой и лежал. А уголь через час делался золой, и зола стояла у самого низа, ниже сена, почти вровень с камнем.

Он положил рядом кусок несожжённого дерева и золу от такого же куска и посмотрел на обоих.

Дерево стояло на своей ступени, мёртвой. Зола стояла ниже дерева.

Значит, из дерева, пока оно горело, что-то вышло.

Мин просидел над этим весь вечер и к ночи сказал себе то, чего до этого не умел сказать.

Уголь — не ступень. Уголь — это когда с одной ступени идут на другую. Он потому и стоял так высоко в наборе, что Мин мерил не вещь, а то, что из вещи в ту минуту уходило.

И уходило оно вверх: дерево было на мёртвой, а то, что от него шло в лицо и в ладони, — куда выше живого листа.

Он проверил это на печи, на костре и на угольях, и всё сходилось: то, что горит, отдаёт наверх, а то, что остаётся, падает вниз. Он даже прикинул грубо — сколько уходит и сколько оседает, — и получил, что оседает мало, а уходит много.

Значит, в сухом полене всё это время лежало заперто, и лежало тихо, и по виду в нём не было ничего.

Он выкинул уголь из набора и с тех пор считал его не вещью, а работой.

Ступеней осталось три: камень, мёртвое, живое.

Три ступени — это было мало, стыдно мало, и он был этим доволен больше, чем шестью, потому что эти три держались.

Дальше пошло то, ради чего всё и делалось.

Он взял живого зайца.

Взять живого оказалось труднее, чем взять любого.

Волосяная петля тем и хороша, что берёт за шею и берёт сразу. Мину надо было наоборот, и он полторы недели соображал как.

Он попробовал ставить выше — так, чтоб брало по хребту. Ловилось хуже, а те двое, что попались, ушли, разорвав петлю.

Он попробовал ослабить сторожок, чтоб петля срывалась и волочилась. Заяц уходил вместе с петлёй, и Мин потом два дня искал по кустам конский волос.

В конце концов он сделал не силок, а другое. Он вырыл на тропе ямку в локоть глубиной, узкую, с подрытыми внутрь краями, накрыл её крест-накрест прутьями и присыпал листом. Идея была не его — так брали в Ключах, он видел, — и он про это вспомнил только на десятый день.

Ямка простояла пустой почти неделю, потому что заяц её обходил: Мин присыпал свежей землёй, а свежая земля на тропе видна.

Он присыпал старой, взятой с той же тропы.

На четвёртый день он пришёл и вынул живого.

Он принёс его к набору и посмотрел.

Заяц был выше листа.

Он был не немного выше — он был высоко, так высоко, что Мин не смог сказать насколько, потому что между листом и зайцем ничего не стояло и мерить было нечем.

Он отпустил зайца, потому что тот ободрался о края ямки и всё равно бы не выжил, а добивать после того, как посмотрел, отчего-то не захотелось. Заяц ушёл в кусты.

А Мин сел искать, чем заполнить промежуток.

Он заполнял его до октября.

Ему нужны были ступени между листом и зайцем, и он их искал.

Первым встало свежее мясо, ещё тёплое, — и оно встало не выше листа, а вровень с ним, и Мин долго не мог с этим согласиться. Мясо было мясо, а лист трава. А стояли они на одном.

Он сверял их дней десять и в конце концов принял. Живое — оно и есть живое, что бы это ни было.

Дальше пошло хуже.

Он поставил рядом живую мышь, и мышь оказалась не на следующей ступени, а сильно выше, и между ней и листом было пусто. Он искал, чем заполнить, месяц и не нашёл ничего. Он перепробовал всё живое, до чего дотянулся: червя, жука, лягушку, — и все они встали или вровень с листом, или чуть выше, а до мыши не дотягивал никто.

Заяц встал выше мыши.

А человек — ещё выше, и с человеком вышла беда.

Люди стояли не в одном месте. Старик утром и старик вечером были на разных ступенях, и разница была больше, чем между мышью и зайцем. Мин две недели пытался это уложить и наконец решил, что человек не вещь и на лестнице не стоит, а по ней ходит.

Он тогда решил, что это, кажется, самое главное, что он до сих пор узнал, и был прав.

Он отложил это в самый верх отложенного и вернулся к лестнице.

К октябрю у него вышло вот что.

Вещей на лестнице стояло три: камень, мёртвое, живое. Три ступени, и они держались.

А выше живого стояло не третье и не четвёртое, а зверьё, и зверьё стояло не ступенями, а вразброс, и человек по ним ещё и ходил.

Три ступени — стыдно мало для двух лет работы. Он это понимал и сидел над этим злой.

И тогда спросил себя то, чего четыре года назад не спросил.

А ровные ли они?

Ответ он искал месяц и получил такой, какого не ждал.

Мерить расстояние между ступенями было нечем — тем же, чем он мерил саму густоту, то есть ничем. Он бился об это две недели, и это были плохие две недели.

Он перепробовал всё, что перепробовал четыре года назад на ручье, и всё это опять не сработало, только теперь он знал заранее, что не сработает, и всё равно пробовал, потому что больше пробовать было нечего.

Он попробовал считать вдохами — сколько может смотреть, не отводя. Вышло, что зависит от того, выспался он или нет.

Он попробовал через тело: не сделается ли теплее руке, если держать густое. Не делалось.

Он попробовал сравнить с тем, что уже умеет мерить: не тяжелее ли густое? Взял два камня одного веса, один с осыпи, другой из ручья, — и не нашёл разницы ни на руке, ни на палке, которую подвесил за середину.

К концу второй недели он перестал спать как следует.

Он ложился и лежал, и в голове шло то же самое по кругу, и он вставал среди ночи и выходил во двор постоять. Ел он в те дни быстро и не помнил что.

Старик заметил на девятый или десятый день.

Он ничего не спросил. Он просто стал ставить перед Мином еду и стоять рядом, пока тот не съест, — не говоря ни слова, просто стоял и ждал, и уйти было неловко.

А в конце второй недели, вечером, когда Мин пошёл к двери, старик сказал:

— Сядь.

Мин сел.

— Ты чего не спишь?

— Сплю.

— Ты вставал ночью четыре раза. Я считал.

Мин промолчал. Он не думал, что старик умеет считать что-нибудь до четырёх нарочно.

— Ты что-то делаешь, — сказал старик. — Не говори что. Я и не пойму. — Он помолчал. — Только ты не жги себя.

— Я не жгу.

— Жжёшь. — Старик посмотрел на него. — Я видел, как жгут. Оно приятно, пока идёт.

Мин ждал продолжения, и продолжения не было. Старик встал и пошёл спать.

Мин просидел ещё немного, разобрал сказанное и не нашёл в нём ничего, что можно было бы применить. Он потом вспоминал этот разговор часто, и каждый раз с ним делалось одно и то же: слова были верные и совершенно бесполезные.