— Немного.

Мальчик нахмурился.

Он явно ожидал другого ответа.

— Правда?

— Конечно.

— Но вы же…

— Что?

Он повёл плечом.

— Вы.

Клэр рассмеялась.

— Очень содержательно.

Матьё продолжал смотреть.

Она подошла ближе.

— Бояться нормально. Ненормально позволять страху решать за тебя.

Он кивнул.

Запомнил.

Клэр уже знала это выражение.

Мальчик складывал нужные слова куда-то внутрь, как монеты.

— А теперь иди.

— Куда?

— Работать.

— А здесь?

— Здесь взрослые сами испортят себе утро.

Уголок его рта дёрнулся.

— Если что-то услышу случайно?

— Матьё.

— Уже ушёл.

Он исчез.

Клэр повернулась к зеркалу.

На неё смотрела молодая женщина, которую семейство де Вильмон знало совсем другой.

Тонкое лицо всё ещё не приобрело мягкой полноты, но болезненная прозрачность ушла. Под глазами почти исчезли тени. На щеках появился живой цвет. Серо-зелёные глаза больше не казались огромными на слишком бледном лице.

Тёмно-русые волосы Люси утром собрала низко, открыв шею и оставив у висков несколько мягких прядей.

Платье было старым.

Но уже не выглядело старым.

Мари Леклер убрала лишнюю бесформенность, Люси перешила рукава, а Клэр настояла на простой белой вставке у груди и тёмно-синем поясе.

Никакой роскоши.

Просто женщина, которая перестала извиняться за то, что занимает место в комнате.

За спиной тихо открылась дверь.

Маргарита.

Клэр увидела её в зеркале.

Маленькая сухая женщина была бледнее обычного. Руки сцеплены перед животом. Пальцы правой ладони без конца гладят костяшку левой.

— Марго.

— Да?

— Подойдите.

Маргарита подошла.

Клэр повернулась.

— Посмотрите на меня.

Та подняла глаза.

— Что видите?

— Вас.

— Это хороший ответ. Ещё?

Маргарита растерялась.

— Я не понимаю.

— Я похожа на человека, которого нужно спасать от собственной матери?

Женщина открыла рот.

— Клэр…

— Похожа?

Пауза.

— Нет.

— Вот и прекрасно.

Маргарита выдохнула.

— Она умеет…

— Знаю.

— Нет. Вы не знаете. Когда Женевьева сердится по-настоящему, она почти никогда не повышает голос. Она говорит так, что через пять минут человек сам начинает объяснять, почему был неправ.

Клэр кивнула.

— Очень полезный талант.

— Клэр.

— Я серьёзно. Полезный. Просто сегодня он будет работать плохо.

Маргарита неожиданно улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

— Почему?

— Потому что я заранее знаю, что права.

Снаружи послышался стук колёс.

Улыбка исчезла.

Клэр взяла Маргариту за руку.

— И ещё одно.

— Что?

— Вам не надо меня защищать.

— Но…

— Если захотите что-то сказать — говорите. Если не захотите — молчите. Только не позволяйте ей снова сделать вас маленькой.

Маргарита посмотрела на неё.

И вдруг расправила плечи.

Не сильно.

Но Клэр увидела.

— Хорошо.

Во дворе остановилась карета.

— Вот теперь идём встречать родственников.

---

Женевьева де Вильмон вышла первой.

Разумеется.

Даже из кареты она умудрилась появиться так, будто не приехала в чужой дом, а прибыла принимать отчёт.

Высокая женщина лет пятидесяти пяти сохранила стройность, которой явно гордилась. Тёмные волосы были припудрены и уложены высоко, серебро у висков скрыто почти идеально. Тонкое лицо с длинным прямым носом и холодными серо-голубыми глазами казалось красивым той красотой, которую поддерживают дисциплиной, хорошими портнихами и привычкой никогда не расслабляться на людях.

На ней было дорожное платье глубокого сливового цвета из дорогой плотной шерсти, отделанное чёрным бархатом. У горла — жемчужная брошь. Светлые перчатки. Туфли, которые ещё не успели познакомиться с грязью Бельфонтена.

Клэр невольно одобрила.

Стерва.

Но со вкусом.

Следом появился Арман.

И тут организм предшественницы предал её.

Живот сжался.

Не страх даже.

Старая телесная привычка.

Сделаться тише.

Не смотреть.

Не спорить.

Клэр почувствовала её.

И разозлилась.

Арману было около тридцати двух. Среднего роста, плотноватый, хорошо кормленный, с мягкой линией живота, которую дорогой жилет пока успешно скрывал. Светло-каштановые волосы завиты и припудрены. Серо-зелёные глаза почти такие же, как у неё, но выражение делало сходство неприятным.

Красивый мужчина.

Если не слушать.

Бутылочно-зелёный сюртук с золотой вышивкой, кремовый жилет, кружево, серебряные пряжки.

Арман ступил на землю.

Правая туфля немедленно попала в грязь.

Он посмотрел вниз.

Лицо вытянулось.

Клэр решила, что приезд уже окупился.

Женевьева подняла глаза на дочь.

И остановилась.

Арман тоже.

Никто не говорил.

Клэр позволила.

Пусть смотрят.

Первой опомнилась мать.

— Клэр?

— Доброе утро, мама.

Серо-голубые глаза прошлись по ней сверху вниз.

Вернулись к лицу.

— Ты…

Пауза.

Редкая роскошь.

Женевьева не знала, что сказать.

— Что?

— Изменилась.

— Да.

Арман нахмурился.

— Ты поправилась.

Клэр посмотрела на него.

— И тебе доброе утро.

Он моргнул.

— Я просто сказал…

— Я слышала.

Сзади тихо кашлянула Маргарита.

Клэр не обернулась.

Но почти физически почувствовала, как старая няня пытается не улыбнуться.

Женевьева перевела взгляд на дом.

На вымытые окна.

На новые занавеси в нижнем этаже.

На телегу с досками.

На мужчин возле пристройки.

На клубы пара у старой прачечной.

— Что здесь происходит?

Клэр удивлённо посмотрела.

— Жизнь.

Арман закатил глаза.

— Она теперь всегда так разговаривает?

Клэр повернулась к Маргарите.

— Марго?

Женщина замерла.

Посмотрела на Женевьеву.

Потом на Клэр.

— В последнее время — да.

И опустила глаза.

Но не испуганно.

Просто чтобы спрятать улыбку.

Клэр чуть не расцеловала её.

Женевьева всё заметила.

Лицо осталось спокойным.

Только пальцы в перчатке сжались.

— Мы устали с дороги.

— Конечно. Проходите.

Арман посмотрел на работников.

— Кто эти люди?

— Работают.

— Я вижу. Что они делают?

— То, за что я им плачу.

Он повернулся к матери.

— Я же говорил.

Клэр остановилась.

— Что именно?

— Ничего.

— Нет, продолжай.

Арман поджал губы.

— Потом.

— Тогда не начинай.

И вошла в дом первой.

---

Жанна отказалась подавать плохой завтрак родственникам Клэр.

Из принципа.

— Пусть хоть подавятся, но вкусным, — объяснила она.

Клэр решила не уточнять, какая часть фразы важнее.

На столе появились яйца, горячий хлеб, сливочное масло, яблочный джем, остаток мягкого сыра, ломтики холодной ветчины и маленькие печёные груши.

Кофе Клэр не открыла.

Пусть семья не думает, что здесь уже Версаль.

Женевьева ела мало.

Арман — много.

Это почему-то соответствовало их характерам.

Клэр сидела напротив матери.

Маргарита разливала горячий травяной настой.

Люси появлялась и исчезала.

За окнами продолжалась работа.

Стук молотков особенно раздражал Армана.

Он несколько раз морщился.

Наконец не выдержал.

— Это обязательно?

Клэр подняла глаза.

— Что?

— Этот шум.

— Да.

— Почему нельзя было остановить работы хотя бы на время нашего визита?

— Зачем?

Арман посмотрел так, будто объяснять очевидное утомительно.

— Мы приехали.

— Я заметила.

— Люди могли продолжить завтра.

— Я плачу им сегодня.

— Господи, Клэр, речь о нескольких ливрах.