Кап.

Кап.

Кап.

Потом молодая женщина у кровати всхлипнула.

Пожилая перекрестилась.

А Клэр поняла, что первое впечатление на новое столетие уже произведено и исправлять его поздно.

Она лежала неподвижно, глядя на потрескавшийся потолок.

Тот выглядел ненадёжно.

Очень ненадёжно.

Широкая трещина начиналась возле массивной потолочной балки, пересекала серую штукатурку и исчезала за выцветшим пологом кровати. Из неё время от времени сыпалась мелкая белая пыль. Несколько крупинок упали Клэр на щёку.

Она моргнула.

— Мадемуазель?..

Молодая женщина наклонилась ближе.

Теперь Клэр наконец смогла её рассмотреть.

Лет двадцать пять, может, чуть меньше. Невысокая, крепкая, с круглым живым лицом, которое сейчас было почти бесцветным от испуга. Тёмно-каштановые волосы спрятаны под простым белым чепцом, но несколько влажных прядей выбились возле висков. Карие глаза огромные, красные от слёз. Нос короткий, чуть вздёрнутый. На правой щеке — три маленькие веснушки, будто кто-то ткнул кистью.

На девушке было серо-голубое шерстяное платье с белым передником. Не театральный костюм. Не наряд с исторического фестиваля. Ткань потёрта на локтях, манжета кое-где заштопана, подол испачкан чем-то тёмным.

Руки тоже настоящие.

Покрасневшие от холода, с короткими ногтями и тонкой царапиной поперёк большого пальца.

Клэр посмотрела на них особенно внимательно.

Потом на свечу в тяжёлом подсвечнике.

На кувшин, расколовшийся на три больших куска.

На деревянный сундук с железными накладками.

На окно.

Стекло в нём было неровным, мутноватым, собранным из небольших прямоугольников. Один треснул по диагонали.

— Клэр?

Пожилая женщина впервые назвала её без титула.

Голос дрогнул.

Клэр перевела взгляд.

Вот её она уже видела.

Не здесь.

Там.

В короткой вспышке чужой памяти.

Женщина была маленькой и сухонькой, лет шестидесяти, хотя тяжёлая жизнь вполне могла добавить ей лишний десяток. Лицо узкое, изборождённое морщинами, кожа светлая, тонкая, возле висков почти прозрачная. Серые волосы полностью скрыты под старым льняным чепцом. Глаза неожиданно тёмные, почти чёрные, и сейчас в них было столько страха, что Клэр перестала думать о потолке.

На женщине было тёмно-коричневое платье из грубой шерсти. Высокий воротник застёгнут до горла. На плечах — выцветшая чёрная шаль. Худые пальцы с выпуклыми суставами судорожно мяли её край.

Клэр знала это лицо.

Маргарита.

Имя всплыло само.

Не как услышанное слово.

Как запах из детства.

Тёплое молоко.

Лаванда в бельевом шкафу.

Чьи-то руки, заплетающие волосы.

«Не плачьте, маленькая моя».

Клэр закрыла глаза.

Внутри головы что-то дёрнулось.

Комната исчезла.

На секунду.

Большая светлая детская.

Окно.

Дождь.

Та же женщина, только значительно моложе, сидит возле камина и штопает чулок.

Детские ноги болтаются над полом.

— Марго, мама меня не любит?

Игла замирает.

— Что вы такое говорите, мадемуазель?

— Она никогда меня не целует.

Тёмные глаза поднимаются.

Боль.

И сразу — темнота.

Клэр резко вдохнула.

Комната вернулась.

— Мадемуазель!

Молодая служанка схватила её за руку.

Клэр дёрнулась.

— Не надо.

Девушка мгновенно отпрянула.

Слишком быстро.

Как человек, привыкший, что любое неверное движение может вызвать раздражение хозяина.

Клэр заметила это.

Отложила в голове.

Там уже начинала формироваться полка с надписью: «Разобраться позже».

Полок становилось много.

Она осторожно приподнялась на локтях.

Мир немедленно качнулся.

— Ох.

Маргарита шагнула к ней.

— Не вставайте, дитя. Ради Бога, не вставайте. Вы ударились головой, а потом этот страшный грохот, и стена…

— Головой?

Клэр коснулась затылка.

Пальцы нашли болезненную припухлость.

— Прекрасно.

— Что?

— Ничего. Радуюсь разнообразию.

Маргарита нахмурилась.

Клэр посмотрела на собственную руку.

Тонкая.

Слишком тонкая.

Узкое запястье. Светлая кожа, почти без загара. Длинные пальцы. Ногти овальные, коротко подрезанные, но ломкие. На среднем пальце маленькая белая полоска.

Она повернула ладонь.

Никаких мозолей, которые были у неё самой возле основания пальцев.

Никаких едва заметных следов постоянной работы руками.

Чужая рука.

Хотя теперь, после зеркала, слово «чужая» казалось неправильным.

Вторая Клэр.

Она опустила руку на одеяло.

Одеяло оказалось тяжёлым, шерстяным и неприятно колючим даже через тонкую простыню.

— Мне нужно сесть.

— Нет, — одновременно сказали обе женщины.

Клэр посмотрела сначала на одну, потом на другую.

— Как приятно. Уже сформировалась оппозиция.

Молодая служанка растерянно моргнула.

Маргарита нахмурилась ещё сильнее.

— Вы странно говорите.

— После удара головой имею право.

Это объяснение устроило всех недостаточно, но лучшего пока не было.

Клэр медленно села.

Комната накренилась влево.

Она переждала.

Потом вправо.

Переждала и это.

Желудок недовольно сжался.

— Если меня сейчас стошнит, — пробормотала она, — это будет исключительно эффектное возвращение к жизни.

— Что вы сказали?

— Таз.

— Что?

— Мне нужен таз. На всякий случай.

Молодая женщина метнулась к стене, схватила металлическую миску и поставила возле кровати.

Клэр кивнула.

— Спасибо.

Та замерла.

Будто благодарность от хозяйки была событием, требующим осмысления.

Ещё одна заметка на внутреннюю полку.

Клэр оглядела себя.

На ней была длинная белая ночная сорочка с высоким воротом. Ткань тонкая, но далеко не новая. На груди мелкие защипы, у запястий узкое кружево, кое-где пожелтевшее от времени. Под сорочкой ощущалось собственное тело — узкое, лёгкое и слабое.

Она осторожно провела ладонями по рёбрам.

Слишком близко.

Плечи костлявые.

Ключицы острые.

Грудь небольшая.

Талия тонкая даже без корсета.

Ноги под одеялом длиннее, чем ожидалось, но мышцы слабые.

Клэр сжала бедро.

Почти никакого тонуса.

— Так.

— Что? — насторожилась Маргарита.

— Ничего хорошего.

Она посмотрела на свои предплечья.

Бледность была не модной фарфоровой нежностью.

Тело выглядело истощённым.

Не умирающим.

Но человеком явно занимались все, кроме самого человека.

Клэр тихо выдохнула.

— Мы будем есть.

Люси моргнула.

Имя всплыло вместе с её лицом.

Люси Мартен.

Дочь какого-то лавочника из небольшого городка. В доме де Вильмон оказалась несколько лет назад. Не слишком ловкая поначалу. Однажды разбила чашку. Женевьева хотела выгнать.

Клэр — та Клэр — попросила оставить.

Воспоминание исчезло.

Люси смотрела на неё.

— Простите?

— Есть. Регулярно. Нормальную еду.

— Да, мадемуазель.

— И перестаньте смотреть так, будто я приказала пожарить епископа.

Люси распахнула глаза.

Маргарита издала странный звук.

Клэр повернулась к ней.

Старая няня прижала пальцы ко рту.

— Вы сейчас…

— Что?

— Ничего.

— Вы смеялись?

— Нет.

— Жаль.

Маргарита опустила взгляд, но уголки губ ещё дрожали.

Клэр запомнила и это.

Хорошо.

Значит, чувство юмора в доме ещё не конфисковали.

Она снова осмотрела комнату.

Теперь внимательнее.

Большая.

Когда-то, вероятно, красивая.

Стены обтянуты тканью бледно-зелёного цвета, местами выцветшей почти до серого. В углах проступили тёмные пятна сырости. Над камином висело овальное зеркало в позолоченной раме, но позолота облупилась. Сам камин был холодным. В нём лежали два обугленных полена и кучка серого пепла.