Воспоминание пришло.

Зал.

Свечи.

Шёлк.

Смех.

Молодая Клэр стоит возле стены.

Перед ней женщина в дорогом платье.

Очень красивая.

Очень злая.

— Вы утверждаете, что я лгу?

— Нет, мадам.

— Тогда почему повторили эту мерзость?

— Я ничего не повторяла.

— Вас видели.

Кто-то смеётся.

Другой голос:

— Бедняжка де Вильмон опять всё перепутала.

Молодая Клэр бледнеет.

Она знает.

Знает, кто действительно сказал.

Но этот человек стоит рядом с королевой.

А Клэр — никто.

Воспоминание оборвалось.

Клэр положила письмо.

Сердце билось медленно и тяжело.

Не преступление.

Не заговор.

Не тайна государственного масштаба.

Гораздо банальнее.

Чужая сплетня.

Чужая интрига.

Удобная виноватая.

А семья вместо защиты помогла её убрать.

Потому что больная, тихая дочь не приносила пользы.

Клэр открыла следующий лист.

И нашла подтверждение.

Не прямое.

Женевьева была слишком умна для прямых признаний.

Но фразы складывались.

«Арман уже поговорил с нужными людьми».

«Не заставляй нас предпринимать более решительные меры».

«Бельфонтен позволит тебе переждать, пока история забудется».

Переждать.

В доме без денег.

Без нормального отопления.

С минимальным содержанием.

Клэр откинулась на спинку кресла.

Смотрела на огонь.

Злость была спокойной.

Именно такая нравилась ей меньше всего.

В современной жизни Клэр могла вспылить.

Послать.

Закрыть дверь.

Через час забыть.

Но когда становилось тихо…

Она запоминала.

Очень надолго.

Клэр взяла чистый лист.

Написала:

«Мадам де Вильмон».

Остановилась.

Перо зависло над бумагой.

Что написать?

«Спасибо за ссылку»?

Рано.

«Я жива»?

Она наверняка знает.

«Я не вернусь»?

Зачем предупреждать?

Клэр улыбнулась.

Отложила перо.

Нет.

Самое неприятное, что можно сделать человеку, который отправил тебя исчезнуть, — некоторое время действительно исчезнуть.

А потом появиться там, где тебя совершенно не ждут.

Она сложила письма обратно.

Перевязала лентой.

— Подождёте.

---

Вечером пришёл Бастьен Рено.

Пьер нашёл его в деревне.

Клэр принимала нового человека возле камина в маленькой гостиной.

Бастьен оказался лет пятидесяти пяти.

Низкий, крепкий, с огромными руками и лицом цвета старого дуба. Нос красноватый от холода. Волосы совершенно седые, густые, торчащие из-под шерстяной шапки. Глаза серые, маленькие, внимательные. На подбородке короткая белая щетина.

Пахло от него землёй, дымом и вином.

Не выпитым.

Виноградом.

Подвалом.

Бочками.

Клэр это сразу отметила.

— Месье Рено.

Он поклонился.

Неуклюже.

— Мадемуазель.

— Вы работали на винограднике?

— Мой отец работал. Я помогал.

— Почему бросили?

Бастьен пожал плечами.

— Вашей семье стало не нужно.

— А вам?

Он посмотрел на неё.

— Земле всё равно, кому она нужна.

Хороший ответ.

Клэр указала на кресло.

— Садитесь.

— Я постою.

— Почему?

Он посмотрел на грязные штаны.

Клэр поняла.

— Кресло переживёт.

Бастьен сел осторожно.

— Виноградник можно восстановить?

— Можно.

— Сколько времени?

— Зависит.

— От чего?

— От того, что вы хотите.

— Чтобы он приносил деньги.

Бастьен впервые улыбнулся.

Зубы неровные.

Улыбка хорошая.

— Тогда вы первая де Вильмон за много лет, которая правильно ставит вопрос.

Клэр откинулась назад.

— Мы с вами подружимся.

Он рассмеялся.

Они говорили почти час.

Клэр не делала вид, что разбирается в винограде.

Спрашивала.

Слушала.

Бастьен постепенно оживлялся.

Рассказывал о лозах.

О склоне.

О почве.

О том, какие ряды стоит выкорчевать, а какие ещё можно спасти.

О людях, которых можно нанять весной.

О старом погребе.

— Погреб?

— Под западным крылом.

Клэр повернулась к Пьеру.

— Почему я не знаю о погребе?

Он развёл руками.

— Вы не спрашивали.

— Завтра.

— Вы едете к нотариусу.

— После возвращения.

Пьер кивнул с видом человека, который уже смирился с тем, что покой в Бельфонтене закончился.

Бастьен поднялся.

— Я могу прийти через несколько дней и показать, что надо делать до зимы.

— Приходите.

— За работу…

— Заплачу.

Он замялся.

— Я не об этом.

— А о чём?

— Не тратьте сейчас деньги на виноградник.

Клэр внимательно посмотрела.

— Почему?

— До весны он подождёт. Крыша — нет.

Она медленно улыбнулась.

— Месье Рено.

— Да?

— Теперь мы точно подружимся.

---

Ночью Клэр не спалось.

Не из-за петуха.

Огюст, слава цивилизации, молчал.

Не из-за холода.

В спальне горел небольшой огонь.

Она лежала, смотрела в темноту и думала.

Отец.

Мать.

Брат.

Деньги.

Дом.

Источники.

Нотариус.

Виноградник.

Арендаторы.

Слишком много.

И всё равно мысли возвращались к письмам.

Она повернулась на бок.

В темноте появилась чужая память.

Не вспышкой.

Сном.

Женевьева стояла перед зеркалом.

Высокая.

Даже по современным меркам высокая — около ста семидесяти сантиметров. Стройная, сухая, с идеально прямой спиной. Ей чуть за пятьдесят. Волосы когда-то были почти чёрными, теперь в них заметны серебряные пряди, тщательно спрятанные сложной укладкой. Лицо удлинённое, аристократически красивое, с высоким лбом, тонким носом и тёмными глазами.

Она великолепно одета.

Глубокий сливовый шёлк.

Кружево.

Жемчуг.

Ни одной лишней детали.

Женевьева умеет выглядеть богатой даже тогда, когда денег почти нет.

Рядом Арман.

Тридцать два.

Высокий.

Красивый той ленивой мужской красотой, которая слишком рано убедила владельца, что больше ему ничего не требуется.

Тёмные волосы.

Светло-серые глаза отца, но без отцовской теплоты.

Хороший рот.

Сильный подбородок.

Дорогой голубой камзол.

Белые чулки.

Туфли с пряжками.

Он смотрит на сестру.

— Ты снова плакала?

Молодая Клэр молчит.

— Боже, какая утомительная привычка.

Женевьева поправляет серьгу.

— Арман.

— Что? Я пытаюсь помочь.

Он улыбается.

Ямочка на щеке делает его почти обаятельным.

— В деревне ей будет спокойнее.

— Это не деревня, — тихо говорит Клэр. — Бельфонтен почти разрушен.

— Значит, будет чем заняться.

— Арман.

Женевьева произносит имя уже иначе.

Он замолкает.

Мать поворачивается к дочери.

— Ты должна быть благодарна.

— За что?

Тёмные глаза становятся холодными.

— За то, что у тебя вообще осталось место, куда можно уехать.

Клэр проснулась.

Резко.

Села.

Комната тёмная.

Огонь почти погас.

Она дышала тяжело.

Не от страха.

От ярости.

— Благодарна, — повторила она.

Голос прозвучал хрипло.

Клэр откинула одеяло.

Подошла к окну.

За стеклом лежала ночь.

Облака разошлись.

Над парком светила луна.

Мокрые ветви блестели серебром.

Где-то вдалеке, над источниками, едва различимо поднимался пар.

Клэр смотрела туда.

— Хорошо.

Она говорила не Женевьеве.

Не Арману.

Той девушке в зеркале.

— Будем благодарны.

Уголок рта поднялся.

— Очень.

---

Утром выяснилось, что Бельфонтен умеет преподносить подарки.

Не приятные.

Пьер пришёл к завтраку с выражением лица человека, который предпочёл бы находиться где угодно ещё.