К вечеру я уже знал, где лежат запасные канаты, как называется штука, которой поднимают парус, и почему юнгам нельзя ходить по левому борту, когда боцман на палубе. Клим оказался не таким уж вредным, просто говорил быстро и ругался через слово. Но, как выяснилось, это у моряков не от злости, а для связки слов.

За ужином в кубрике я впервые увидел команду. Четверо матросов, боцман, повар, капитан. Все разные, но одинаково продубленные ветром и солью. Капитан — пожилой, с седыми усами и взглядом, который, кажется, видел дно океана. Боцман — здоровенный, как шкаф, с руками, на которых шрамы, как на старой палубе. Матросы — кто молодой, кто постарше, но все смотрят на меня с лёгким прищуром: мол, ну-ну, посмотрим, что из тебя выйдет, юнга.

Я молчал, ел кашу и думал о том, что у меня впереди — не просто новая жизнь, а целое приключение. И, судя по тому, как скрипит шхуна и как переглядываются матросы, приключение это будет долгим. Ну и пусть. Я, Александр Горюнов, моряк, механик, а теперь ещё и юнга, как-нибудь справлюсь. Не впервой.

А завтра, наверное, будут учить вязать узлы. Ну, или опять палубу драить. Или и то, и другое. Посмотрим.

К вечеру первого дня я уже знал, где лежат запасные канаты, как называется штука, которой поднимают парус, и почему юнгам нельзя ходить по левому борту, когда боцман на палубе. Клим оказался не таким уж вредным, просто говорил быстро и ругался через слово. Но, как выяснилось, это у моряков не от злости, а для связки слов. Вроде как паузы заполнять. Ну, или просто потому, что по-другому они не умеют. Я, если честно, сначала напрягся, а потом вспомнил: на судах, где я ходил раньше, матросы разговаривали точно так же. Там тоже без крепкого слова не обходилось. И это не значило, что люди злые. Просто так говорят. И я сам так говорил, когда надо было быстро объяснить, что к чему. Так что к вечеру я уже не вздрагивал от каждого «чтоб тебя» и «разрази меня гром». Привык.

После ужина я сидел на своей койке, смотрел в круглый иллюминатор, за которым медленно темнело небо, и думал. Точнее, пытался думать. В голове всё ещё не укладывалось: ещё вчера мне было сорок два, я бежал через дорогу, торопился на судно, а сегодня — шестнадцать, и я лежу в каюте парусной шхуны, которая идёт неизвестно куда. И это не сон. И не галлюцинация. Я пробовал щипать себя, пробовал задерживать дыхание, пробовал закрывать глаза и считать до десяти. Не помогло. Реальность была слишком реальной. Пахло солью, деревом и мокрыми канатами. Койка была жёсткой. Волны били в борт. И где-то наверху скрипел парус. Всё настоящее.

Но было и странное. Тело. Новое. Молодое. Я встал с койки, подошёл к маленькому мутному зеркалу, которое висело на переборке. Оттуда на меня смотрел парень. Шестнадцать лет. Худой, с острыми скулами, с тёмными волосами, которые торчали в разные стороны. Глаза — серые, как море перед штормом. Руки — тонкие, но жилистые, с набитыми костяшками. Ноги — длинные, как у жеребёнка. И всё это — я. Я поднял руку, повертел перед лицом. Пальцы длинные, цепкие. Я сжал кулак, разжал. Двигается легко. Без боли. Без хруста. Без той вечной тяжести в плечах, к которой я привык за двадцать лет работы в машинном отделении. В этом теле было легко. По-другому легко. Как будто сбросил с плеч мешок с песком, который таскал всю жизнь и уже не замечал.

Я попробовал наклониться, коснуться пола. Получилось. Легко. Я попробовал присесть на корточки. И это получилось. Без скрипа в коленях, без отдышки. В этом теле было всё новое, свежее, работающее как надо. И от этого было немного не по себе. Как будто я не в себе, а в каком-то новом механизме, который ещё не обкатал.

Я вспомнил свою квартиру во Владивостоке. Вспомнил ржавые качели во дворе. Вспомнил бабушек на лавочке, которые спрашивали, как дела и как жизнь. Вспомнил жену, которая ушла, пока я был в рейсе. Вспомнил сына, который звонил раз в месяц. Вспомнил, как бежал через дорогу, потому что судно должно было отойти. Вспомнил свет фар. И удар.

И вот теперь — это. Другой мир. Другое тело. Другая жизнь. И, судя по всему, обратного пути нет.

Я не паниковал. Ну, почти. Мужик я всё-таки, а не девочка. Но внутри что-то сжималось. Не страх, нет. Скорее, пустота. Как будто я всё потерял. И одновременно — что-то новое впереди. Непонятное. Странное. Но — новое.

Я тряхнул головой. Ладно. Раз я здесь, надо жить. Работать. Драить палубу. Учиться. И ждать. А там посмотрим.

Перед сном Клим сказал:

— Завтра капитан велел тебе помогать пассажирам. Ну, там чай принести, обед отнести. Если попросят убраться в каютах — уберёшься. Они уже разместились, так что не заблудишься. Понял?

— Понял, — сказал я.

— Только не перепутай, кому что нести. Их трое. Старый маг, женщина и её сын. Молодой совсем. Лет двадцать. Ну, как молодой — постарше тебя. Но всё равно пацан.

— Маг? — переспросил я.

— Маг, — подтвердил Клим. — Совсем старый. Говорят, из него уже песок сыплется, а он всё колдует. Ну, или делает вид. Не знаю. Завтра сам увидишь.

Я хотел расспросить подробнее, но Клим уже отвернулся к переборке и засопел. Пришлось ждать до утра.

Утром я поднялся, умылся, натянул сапоги и пошёл на камбуз. Повар, Том Крышка, уже возился у плиты. Он был низенький, толстый и вечно злой, но руки у него были быстрые, как у карманника.

— Чего встал? — буркнул он, не оборачиваясь. — Чайник видишь? Бери. Пассажирам понеси. И не разлей. Они в каютах. Старик — вторая дверь слева. Женщина с сыном — дальше по коридору. Только сначала постучи.

Я взял поднос с чайником и кружками и пошёл по коридору. Постучал во вторую дверь слева.

— Войдите! — раздался старческий голос.

Я вошёл. Старик сидел на койке и смотрел в иллюминатор. Книга лежала на коленях, открытая не с той стороны.

— Чай, господин, — сказал я.

— А? — он обернулся. — Чай? Ах да, чай. Хорошо. Поставьте вон туда.

Он махнул рукой в сторону стола, на котором уже стояла какая-то склянка, воняющая травами. Я поставил поднос.

— Как вас зовут, молодой человек? — спросил старик.

— Александр. Я юнга.

— Ах да, юнга! — он кивнул. — А я — Димениус. Маг. Только забыл, какой именно.

Я не нашёлся, что ответить. Маг так маг. Я, конечно, слышал про магов, но пока что всё это было для меня чем-то из сказок. Нет, я понимал, что попал в другой мир, и здесь, возможно, многое устроено иначе. Но чтобы вот так, запросто, сидел передо мной живой маг? Это пока не укладывалось в голове. Я, если честно, вообще до конца не верил, что всё это происходит со мной. А уж в магию — тем более.

Старик вдруг прищурился, посмотрел на меня внимательно, как будто видел впервые. Потом наклонил голову и сказал:

— А вы маг? Александр.

Я опешил.

— С чего вы взяли? Я юнга.

— Юнга, — повторил он. — Ну да, юнга. Но магия в вас есть. Я чувствую. Вы её не видите, не слышите, а она есть. И когда-нибудь проснётся.

Я хотел возразить, но не нашёл слов. Старик говорил так спокойно, как будто сообщал, что за окном море. Но у меня внутри всё похолодело. Магия? Во мне? Я — обычный мужик из нашего мира. Ну, почти. Теперь — юнга. Но чтобы магия?

— Вы не ошиблись? — спросил я.

— Я старый, но не дурак, — усмехнулся Димениус. — Ну, почти. Так что не спорьте. Лучше помогите мне с книгой.

Я посмотрел на книгу. Она лежала на столе, открытая задом наперёд. Я взял её, перевернул и положил обратно.

— Вот так, — сказал я.

Димениус уставился на книгу, потом на меня, потом опять на книгу:

— Точно! Работает! Вот спасибо! А я бы ещё три дня мучился.

Я невольно улыбнулся. Старик был странный, но не злой. И с ним было легко. Он не смотрел на меня как на мелкого юнгу. Он смотрел как на человека, с которым можно поговорить.

— Господин Димениус, — сказал я, решившись. — А вы правда маг?

— Правда, — кивнул он. — Только иногда забываю, как это делается.

— А сейчас помните?