Наш мир. Владивосток. Город, где ветер такой, что зонты выворачивает наизнанку, а чайки орут так, будто им кто-то должен. Город, где сопки, море и туманы, и где каждый второй либо моряк, либо бывший моряк, либо мечтает им стать.

Меня зовут Александр Горюнов. Саша. Сорок два года. Судовой механик. Это такая работа, при которой ты отвечаешь за всё, что крутится, вертится, гремит и течёт. Двигатель, генераторы, насосы, трубы, вентиляция — всё моё. Если судно идёт, это моя заслуга. Если встало — моя вина. Ну, или кока, который опять засорил гальюн. Тут уж как повезёт.

Живу я в районе Эгершельда. Двушка в старом доме, доставшаяся от родителей. Дом, кстати, тоже не подарок: полы скрипят, батареи греют только зимой, если у них настроение, а из кухни вечно пахнет машинным маслом, потому что я и дома что-то чиню. Но это моё. Родители оставили. Отец тоже был механиком, ходил на сейнерах, потом на транспортниках. Мать работала в порту диспетчером. Так что море у меня в крови с детства. Я и не помню, когда решил, что пойду в моря. Просто пошёл, и всё. Сначала мореходка, потом срочка, потом опять море. И так — почти двадцать лет.

В мореходке, кстати, было интересно. Нас, курсантов, гоняли не только по теории. Была практика на паруснике. На «Палладе». Настоящее парусное судно, учебное. Вот там я впервые и понял, что такое парус, ветер и качка. Мы ходили по Японскому морю, ставили паруса, драили палубу, вязали узлы. Тогда я, молодой пацан, думал: «Ну и зачем мне это? Я же механик, моё дело — двигатель». А теперь, спустя годы, понимаю: всё в жизни пригодится. Особенно если тебя занесло в другой мир, где нет дизелей, а есть только паруса и дерево. Но об этом позже.

Семья? Ну, как семья. Жена. Бывшая. Развелись. Ушла, пока я был в рейсе. Но ушла не просто так, а с размахом, по-женски, с планом, который зрел, как циклон над Японским морем.

Была у нас дача. Ну, как дача — шесть соток в черте города, на сопках, откуда видно залив. Участок ещё мой отец получил в девяностых. Я на нём два раза в год шашлыки жарил да траву косил. А жена, оказывается, всё это время, пока я в рейсах пропадал, строила там дом. Серьёзный. Тёплый. Со всеми удобствами. Бригаду наняла, материалы заказывала, проект сама нарисовала. И не пустой сарай, а настоящий дом — с отоплением, с верандой, с камином, с видом на залив. Я приезжаю из рейса, открываю дверь квартиры, а мне на стол — заявление на развод и бумаги на дом. И записка: «Саша, так будет лучше. Дом я построила. Мы с Кирой переезжаем. Ты не против?».

Ну, я постоял, покурил на балконе, посмотрел на ржавые качели во дворе и подумал: «А чего я, собственно, хочу?». Хочу, чтобы сын жил в нормальном доме, а не в старой двушке с вечно капающим краном. Хочу, чтобы жена не смотрела на меня как на пустое место, которое иногда привозит деньги. А я так и буду в море. Мне этот дом — как собаке пятая нога. Участок? Ну, земля. Но я на ней всё равно только траву косил. А она на ней дом построила. Своими руками, своими нервами, своими планами, пока я в машинном отделении масло менял. Так что — пусть забирает. И дом, и участок. Я подписал. По-мужски. Не потому, что слабак. А потому, что смысла воевать нет. Война с женщиной, которую ты когда-то любил, — это война, в которой победителей не бывает. Только злые, уставшие и с потраченными нервами. А у меня этих нервов и так немного осталось.

Так и развелись. Квартира — моя. Дом с участком — её. Сын — взрослый, сам решил, где жить. Решил с матерью. Не осуждаю. Дом и правда хороший. А у меня — двушка на Эгершельде, где из окна видно только соседний двор и ржавые качели. Ну, и море, если встать на табуретку и выглянуть между домами. Но я не встаю. Зачем?

Сын Кирилл. Восемнадцать лет. Учится в ДВФУ на программиста. Живёт с матерью. В том самом доме. Звонит, когда деньги нужны. Приезжает раз в пару месяцев, жрёт из холодильника и уезжает. Говорит: «Пап, ты не переживай, дом реально хороший получился». Я киваю. А что ещё делать? Дом и правда хороший. Жена у меня, как выяснилось, не просто так всё это время молчала. Она строила. А я — в море ходил, деньги привозил. Вот и построила. На мои деньги, между прочим. Но кто теперь разберёт. Да и не хочу я разбирать. Честно. Устал.

Так и живу. В квартире. Один. Вроде и своё жильё, а вроде и не рад. Потому что одно дело, когда ты уходишь в рейс и знаешь, что тебя ждут. И совсем другое, когда возвращаешься в пустую квартиру, где пахнет пылью и одиночеством. Раньше хоть жена встречала. Потом перестала. Потом сын подрастал, встречал. Потом и он перестал. А теперь и встречать некому. Пришёл, разулся, поставил чайник. И тишина. Только холодильник гудит да за окном ветер свистит. Владивосток — он такой: ветер, море, туманы. И одиночество. Особенно если ты моряк и большую часть жизни проводишь в железной коробке посреди воды. А на берегу тебя никто не ждёт.

Ладно. Это всё лирика. Жизнь — она как море: то шторм, то штиль. И я к своим тридцати восьми знаю одно: не ной. Делай, что должен, и будь что будет.

Расписание дня у меня простое. Если в рейсе — смена в машинном, вахты, обходы, ремонт, отчёты. Если на берегу — встаю рано, бегаю по набережной, потом в порт, на склады, с поставщиками ругаюсь. Вечером — домой, ужин, телевизор. В выходные — гараж, рыбалка, баня. Всё как у людей. Ну, кроме того, что я не знаю, зачем мне всё это. Но не ною. Некогда.

Люди во Владивостоке — как погода: то солнце, то шторм. Но в основном — нормальные. Портовые, рыбаки, моряки, студенты, военные. Все куда-то спешат, все чем-то заняты. У подъезда на лавочке — три бабушки. Всегда сидят, всегда здороваются. Одна спрашивает, как дела. Вторая — как жизнь. Третья — когда уже женюсь. Я отвечаю: дела нормально, жизнь идёт, жениться не собираюсь. Они кивают, вздыхают и опять здороваются, когда я возвращаюсь. Ну, нормально. Ритуал такой. Три бабушки — как три сестры судьбы, только вместо нити — семечки и разговоры про погоду. Я не навязываюсь. Здороваюсь, и хватит.

Природа у нас — море, сопки, тайга. Воздух солёный, ветер свежий. Летом — бухты, пляжи, шашлыки. Зимой — лёд, но не такой, как в Сибири, а мокрый, слякотный, с ветром, который продувает до самых костей. Но я люблю. Родина. Тем более что роднее у меня ничего и не осталось. Только эта земля, это море и эта квартира с вечно капающим краном.

Погода в тот день была... обычная для сентября. Ветер, дождь, туман. Я торопился в порт — судно должно было отойти через пару часов, а я ещё не забрал документы и не попрощался с сыном. Ну, как попрощался — хотя бы позвонил. Настроение было дёрганое: в порту сорвали поставку запчастей, капитан орал, кок опять сжёг кашу. А я ещё и поскользнулся на мокром асфальте, чуть не растянулся прямо у ларька с шаурмой. Потом побежал через дорогу, потому что светофор мигал жёлтым, а мне казалось, что успею. Выскочил на пешеходный переход, как дурак, не глядя по сторонам. И тут — свет фар, визг тормозов, удар.

Дальше — вспышка. Тишина. И темнота.

А когда я очнулся — потолок был не мой. И комната была не моя. И вообще всё было не моё.

Очнулся я не от крика чаек и не от запаха моря. Очнулся от того, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо и орал в ухо:

— Эй! Эй, Юнга! Подъём, у нас там палуба не драена, а ты валяешься, как мешок с балластом! А ну встал, пока боцман не увидел!

Я открыл глаза. Надо мной был потолок. Деревянный. С балками. И он плавно покачивался. Не так, как у меня в квартире после трёх бутылок пива, а по-настоящему, по-морскому. Я прислушался: где-то наверху хлопал парус, скрипели снасти, и волны били в борт. Пахло смолой, солью и старым деревом. И ещё — мокрыми канатами. Этот запах я ни с чем не перепутаю.

— Какая шхуна? — прохрипел я, пытаясь сфокусировать взгляд на лице парня, который надо мной нависал.