— «Каштан». Шхуна «Каштан». Ты чего, башкой ударился? Мы ж вчера из порта вышли. Или ты уже забыл, как тебя на борт принимали?

Я сел. Голова закружилась, но не от качки, а от того, что я вдруг понял: я не знаю этого парня. Не знаю эту каюту. Не знаю эту шхуну. И вообще — я не помню, как сюда попал. Последнее, что я помнил, — свет фар, визг тормозов и удар. А тут — какая-то шхуна «Каштан», и парень с лицом, как у молодого матроса, который уже три дня не спал и драил палубу до дыр.

— Слушай, — сказал я, ощупывая голову, — а ты кто?

Парень отшатнулся, как будто я спросил его, не хочет ли он прогуляться за борт.

— Я — Клим. Твой напарник. Ты — Александр Горюнов, юнга. А если точнее — младший юнга, потому что я старший. И если ты сейчас скажешь, что забыл и это, я тебя прямо здесь огрею багром и спишу на контузию.

Я потрогал затылок. Шишка бала. И немаленькая. Но не это меня беспокоило. Меня беспокоило, что я, Александр Горюнов, судовой механик из Владивостока, тридцать восемь лет, двадцать лет стажа, лежу в каюте шхуны «Каштан» и, судя по всему, теперь числюсь юнгой. Младшим. Юнгой. Младшим юнгой. И, судя по рукам, которые я наконец разглядел, — мне теперь шестнадцать. Шестнадцать лет! Руки тонкие, плечи узкие, голос, кажется, ещё ломается. Тело — подростка, а внутри — мужик с седыми висками и стажем работы в машинном отделении.

И тут в голове всплыли обрывки чужой памяти. Ну, как чужой — теперь уже моей. Пацан, в теле которого я очутился, тоже был Александр Горюнов. Сашка. Шестнадцать лет. Родился в глухой деревне где-то в предгорьях. С детства слушал рассказы заезжих моряков, смотрел на старые карты, которые висели в деревенской таверне, и мечтал о море. Мечтал так сильно, что в шестнадцать собрал узелок, вышел из дома на рассвете, пока мать спала, и пошёл по тракту в город. Шёл три дня. Ночевал под открытым небом, жрал краюху хлеба, запивал водой из ручьёв. Пришёл в портовый город, худой, голодный, но счастливый, и сразу — в порт. Там увидел шхуну «Каштан», подошёл к капитану и сказал: «Возьмите юнгой. Я всё умею. Ну, почти всё. Научусь». Капитан посмотрел на него, усмехнулся в усы, но взял. Так Сашка Горюнов стал юнгой. Младшим. А уже на борту, от усталости, от качки и от того, что три дня почти не ел, — хлопнулся в обморок и упал неудачно, стукнулся затылком. И вот тут-то я и очнулся. В его теле. В его жизни. В его мечте.

Я поднял руку, повертел перед лицом. Потом посмотрел на свои ноги. Потом на Клима. Потом снова на руки. Отлично. Просто замечательно. Я не просто попал в другой мир. Я попал в него в теле шестнадцатилетнего пацана, который сбежал из дома ради моря, нанялся юнгой на парусную шхуну со смешным названием «Каштан» и теперь лежит в каюте с шишкой на затылке. А я, мужик с двадцатилетним стажем, теперь должен делать вид, что я — это он.

— А почему я юнга? — спросил я, хотя уже догадывался, что ответ мне не понравится.

Клим уставился на меня, как на дурака:

— Ты сам пришёл. В порту. Подошёл к капитану, сказал, что море любишь и готов работать за еду. Капитан посмотрел на тебя, на твои руки, вздохнул и взял. А ты через час, как на борт поднялся, — хлоп, и готов. Боцман сказал: раз такой хлипкий, будешь юнгой. А я — твой наставник. Так что вставай, и пошли. Палуба сама себя не выдраит.

— А что с палубой? — спросил я, потому что привычка работать взяла своё, даже если теперь я официально не механик, а младший юнга.

— А вот это уже разговор, — оживился Клим. — Пойдём, покажу. Только не падай. А то у нас качка, а ты после вчерашнего, как говорят в порту, «не в форме».

Я встал, держась за переборку. Каюта была тесная, но жилая. Койка, рундук, маленький стол, керосиновая лампа на переборке. Иллюминатор круглый, с латунной рамой. За ним — серое небо и море. И чайки. Обычные чайки. Они орали, как и положено чайкам, — громко, противно и без всякого уважения к тем, кто в море. В общем, как в любом порту.

Мы вышли из каюты в узкий коридор, а оттуда — на палубу. Ветер встретил меня сразу: солёный, холодный, с запахом мокрого дерева и смолы. Палуба была деревянная, выскобленная, но уже успевшая намокнуть под утренней моросью. Клим шёл впереди, широко расставляя ноги, как ходят все, кто родился на палубе, а не на суше. Я шёл за ним, стараясь не поскользнуться и не показать, что меня всё ещё мутит. Но тело было молодым, лёгким, и качка переносилась легче, чем я ожидал.

И тут я поймал себя на мысли, что я, кажется, знаю, куда смотреть. Нет, не потому, что я моряк. А потому, что пацан, в теле которого я теперь жил, тоже кое-что знал. В его памяти, как старые потёртые картинки, всплывали обрывки: он в деревенской таверне, слушает моряка, который рассказывает про паруса. Он сидит на берегу и чертит палкой на песке схему: вот мачта, вот рея, вот ванты. Он ночью при свече читает какую-то потрёпанную книжку про устройство парусных судов, которую выменял у бродячего торговца за три куска вяленого мяса. Сашка, оказывается, не просто мечтал о море. Он готовился. Изучал, как называются снасти, как ставят паруса, как вяжут узлы. Понимал, конечно, далеко не всё, но базу знал.

И у меня, взрослого Александра Горюнова из нашего мира, тоже были эти знания. В юности я увлекался историей парусного флота. Читал книжки, смотрел фильмы, даже модели собирал. Знал, как называются снасти, как ставят паруса, как вяжут узлы. Тогда это было просто хобби, а теперь — спасательный круг. Потому что, когда Клим начал мне объяснять про грот-мачту, про ванты, про бак и ют, я не просто слушал. Я вспоминал. Сразу с двух сторон: и свою старую память, и Сашкину. И от этого становилось чуть легче. Как будто у меня в голове была инструкция, которую я знал всегда, но почему-то забыл. А теперь она снова всплывала.

— Значит так, — начал Клим, останавливаясь у мачты. — Это грот-мачта. Это — ванты. Это — бак. Это — ют. Вон там — штурвал. Там — капитанская каюта. Туда тебе соваться не надо. Боцман живёт в кубрике вместе с матросами. Мы, юнги, спим в каюте, где ты очнулся. Харчимся вместе со всеми. Работа наша — палуба, снасти, паруса. Сначала — драишь палубу. Потом учишься вязать узлы. Потом — на ванты. Но это не сегодня. Сегодня у тебя простое задание: взять ведро, щётку и отдраить палубу от носа до кормы. Боцман придёт — проверит. Если найдёт хоть пятнышко — будешь драить заново. И не вздумай спорить. Боцман у нас — зверь. Но справедливый. Если не лениться — не тронет. А если лениться — мало не покажется.

Я кивнул. Ведро, щётка, палуба. Знакомо. На «Палладе» меня тоже заставляли драить палубу. Мокро, холодно, и спина к вечеру отваливается. Зато потом привыкаешь.

Клим выдал мне ведро, щётку с длинной ручкой и какую-то тряпку, больше похожую на старую простыню. Я закатал рукава, набрал воды из бочки, которая стояла у фальшборта, и принялся за работу. Палуба была мокрая, скользкая, и щётка елозила по ней, как пьяный матрос. Но я не сдавался. Драил, как учили: от носа к корме, широкими движениями, не пропуская углов. Клим пару раз проходил мимо, смотрел, хмыкал и шёл дальше. Видимо, проверял, не сбегу ли я.

Сбегать мне было некуда. Вокруг — море. Серое, холодное, бескрайнее. Волны били в борт, паруса хлопали, ветер свистел в снастях. И где-то там, за горизонтом, была земля. А на земле — порт, из которого мы вышли. А в порту — таверна, люди, жизнь. А у меня — новая жизнь, новое тело и новая работа. И, судя по всему, никакого обратного билета.

Через час я закончил. Палуба блестела так, что на неё было больно смотреть. Клим пришёл, походил, поцокал языком, как старая дева на рынке, и кивнул:

— Нормально. Для первого раза. Боцман, может, и не убьёт. Но лучше переделай вон тот участок у мачты. Видишь, разводы остались. Боцман такие вещи за километр видит.

Я переделал. Потом ещё раз прошёлся по всей палубе. Потом выжал тряпку, вылил грязную воду за борт и только после этого выдохнул. Спина ныла, руки дрожали, но внутри было спокойно. Работа — она и в другом мире работа. И это, пожалуй, единственное, что держало меня в здравом уме. Всё остальное — шхуна, новое тело — было слишком странным, чтобы о нём думать.