— Шли убивать, — закончил за нее Платонов, поднимаясь с корточек.

Сыщик подошел к подоконнику, где на слое замерзшей пыли что-то темнело.

Это был кусок фанеры от ящика из-под ястычной икры. На чистой белой стороне жирным черным углем из печи была начерчена короткая, ломаная надпись:

«Здесь похоронен закон сучий. Кто к ворам спиной повернулся — тому земля пухом не будет. Сабир».

А под надписью лежал маленький, вырезанный из алюминиевой ложки лагерный кулончик в виде волчьего клыка на крученой суровой нитке.

— Сабир Татарин… — прошептал Громов, сжимая кулаки так, что побелели костяшки пальцев. — Быстро он обернулся. Утром эшелон под Панками распороли, а к вечеру уже на Таганке людей режут, как баранов. Значит, у него в городе есть верная берлога. Есть оружие, есть наводчики.

— Не просто наводчики, Костя, — Платонов обернулся к напарнику, чувствуя, как внутри закипает холодная, аналитическая злость. — Чтобы взять пятерых тертых мужиков без единого выстрела в центре Москвы, нужно знать их привычки до минуты. Знать, в какой чайной они собираются перед сменой, кто сидит спиной к двери, кто держит прислугу. Татарину слили Крюка свои же. Те, кто испугался резни и решил переметнуться на сторону старых законников.

Крид медленно подошел к выходу, распахнул дверь, впуская в душное нутро чайной ледяной вихрь таганской метели. Снег мгновенно запорошил порог, оседая на сапогах милиционеров белыми искрами.

— Сорокин, — майор повернулся к начальнику райотдела, и голос великана зазвучал тяжело, словно набат на пожарной каланче. — Трупы упаковать, свезти в морг на Пироговку под усиленный конвой. Свидетелей прочесать до десятого колена. Если хоть одно слово про эту записку утечет в город — сниму погоны прямо перед строем.

— Слушаюсь, товарищ майор! — вытянулся Сорокин.

Крид повернулся к своим:

— Шагом марш в машину. Москва встает на дыбы, товарищи офицеры. Если Татарин начал сводить счеты на Таганке, к утру заполыхают Марьина Роща и Сокольники. Пора вводить особый режим, пока столица не захлебнулась в собственной лагерной крови.

К полуночи Петровка тридцать восемь окончательно перешла на положение осажденной крепости.

По длинным сводчатым коридорам главного управления гулял тяжелый сквозняк, пахнувший мокрой овчиной, прокисшими щами из столовой и оружейной смазкой. Казарменный режим ввели без лишней бумажной волокиты, одним коротким распоряжением комиссара Мальцева: отпуска и увольнительные отменить, весь оперсостав перевести на суточное дежурство до особого распоряжения, караулы на въездных воротах усилить станковыми пулеметами Дегтярева.

В кабинете убойного отдела яблоку негде было упасть. На полу вдоль стены лежали ватные матрасы, наспех притащенные из комендантского каптерки; двое молоденьких лейтенантов в расстегнутых гимнастерках спали прямо на составленных канцелярских столах, подложив под стриженые затылки тяжелые кобуры с наганами. В углу у чертежной доски хрипел репродуктор, передававший сводку погоды, а в чугунной печке гудело пламя, пожирая березовые чурки и бросая багровые отблески на разложенные по подоконникам диски от автоматов.

Платонов сидел на углу стола, бережно разминая пальцы раненой руки. На запястье под бинтом пульсировало глухое тепло — компресс из камфорного спирта, который Вера заставила наложить перед выездом, снимал ломоту, но усталость наваливалась на плечи свинцовым мешком. Во рту перекатывалась круглая мятная карамелька, отгоняя навязчивое, въедливое желание стрельнуть у Грача папиросу.

Сам капитан Громов сидел на подоконнике, остервенело чистя шомполом ствол трофейного пистолета «Вальтер П-38».

— Ты погляди, Леха, что творится, — негромко, чтобы не будить спящих оперов, процедил Костя, сдувая металлическую пыль с затворной рамы. — Город спит и не ведает, что под боком нарыв лопнул. Если эти десять волков с Таганки до Марьиной Рощи дойдут — начнется такая бойня, какой с нэповских времен не видали. Урки старые соберут сходку, порежут артельщиков, а нам потом трупы из прорубей на Москве-реке баграми вылавливать.

— Не дойдут они до сходки, Костя, — отозвалась из-за пишущей машинки Вера.

Следовательница не спала вторые сутки, глаза ее лихорадочно блестели, но темно-синий форменный китель сидел безукоризненно, застегнутый на все золоченые пуговицы. Девушка вынула из каретки машинки отпечатанный протокол и протянула Платонову:

— Заключение судмедэкспертизы по телам в чайной на Таганке. Смерть всех пятерых наступила от колото-резаных ранений шеи и грудной клетки. Орудия убийства — узкие трехгранные штыки кустарного производства и заточенные напильники. Применялся прием лагерного забоя: жертву отвлекали спереди, пока двое заходили за спину. Ни единого защитного ранения на предплечьях. Люди Крюка ждали разговора, а получили перья под ребра.

Тяжелая дубовая дверь распахнулась, впуская в комнату морозный холод коридора.

На пороге возник Крид. Майор был в накинутой на одно плечо офицерской шинели без знаков различия, папаха заломлена назад, а в руках он держал объемистую папку с сургучной печатью секретариата горкома партии. Светлые глаза великана были прищурены, лицо казалось вырубленным из сырого кремня.

— Подъем, орлы, — негромко произнес начальник убойного, и спящие на столах лейтенанты мгновенно вскочили, натягивая ремни. — Шестакова, протоколы на стол. Платонов, Громов — за мной в кабинет. Есть разговор государственной важности.

В кабинете майора пахло сухой полынью от заваренного в эмалированном чайнике сбора и казенным табаком. На стене висела огромная карта Москвы, истыканная красными флажками: Таганская площадь, тупики Рязанского узла, товарные пакгаузы на Северянине.

Крид обошел стол, налил себе полстакана крутого кипятка, бросил ложку домашнего варенья и повернулся к подчиненным.

— Только что от Мальцева, — ровно начал майор, глядя прямо в глаза Громову. — Докладывал на Старой площади. В ЦК осведомлены о побеге эшелона под Люберцами. Товарищ Суслов лично поинтересовался, почему по столице среди бела дня разгуливают особо опасные государственные преступники с карабинами. Нам дали сорок восемь часов, чтобы взять группу Татарина. Живыми, мертвыми — как угодно, но до праздничных пленумов город должен быть чист.

— Виктор Иванович, сорок восемь часов на десятерых матерых волков в полуторамиллионном городе — это пальцем в небо тыкать, — покачал головой Платонов. — Татарин в Москве не новичок. Он залег на дно в каком-нибудь заброшенном подвале, и пока его люди не соберут оружие и деньги — носа на мостовую не высунут.

— Вот именно, Платонов, — Крид сделал глоток обжигающего взвара, прищурившись на огонь лампы. — Сами они не высунутся. Значит, мы должны сделать так, чтобы они вышли на нас.

Майор перевел тяжелый, немигающий взгляд на капитана Громова:

— Костя. На фронте ты в разведку за «языками» ходил?

Грач насторожился, пальцы его на рукояти пистолета чуть дрогнули:

— Приходилось, товарищ майор. И за «языками» лазал, и в немецком тылу трое суток в болоте сидел с рацией.

— Здесь болота поглубже будут, капитан, — Крид подошел вплотную, нависая над Громовым седой громадой. — Татарину в Москве нужна связь. Оружие у них есть, но нет чистых документов, теплой одежды и надежного угла для зимовки. За этим добром беглые всегда идут в одно место — на вокзальные толкучки. К беспризорникам, барыгам и тем фронтовикам, которые после госпиталей сбились с пути и крутятся вокруг Каланчевки.

Майор достал из ящика стола пожелтевшую, засаленную книжку красноармейца образца сорок третьего года на имя сержанта Ковалева и бросил на сукно:

— Ты пойдешь туда, Костя. Внедряешься в среду привокзального дна на Комсомольской площади под видом «ссученного» фронтовика. Легенда железная: бежал с вологодской пересылки, где мотал десятку за драку с комендантским патрулем, пришел в Москву искать старых корешей из штрафной роты Крюка. Документы липовые, но пробитые по базе как подлинные.