В кабинете повисла звенящая, холодная тишина.

Платонов шагнул вперед, чувствуя, как внутри все протестует против такого самоубийственного плана:

— Виктор Иванович, это чистая плаха! Татарин только что вырезал верхушку «ссученных» на Таганке! Если его люди пронюхают, что на Каланчевке объявился фронтовик с пересылки, они не станут разбираться, откуда у него справка. Ему горло перехватят в первой же подворотне! Разрешите мне пойти. У меня лицо в уголовной среде меньше примелькалось…

— Отставить, Платонов, — отрезал Крид таким тоном, что слова старлея застряли в воздухе. — Твое лицо слишком хорошо знают в Главснабе и прокуратуре, а у вокзальных барыг уши длинные. К тому же у тебя рука не зажила — в первой же драке на ножах выдашь себя слабостью левого плеча. А Костя — готовый штрафник. У него на роже всё написано: и окопы, и штрафбат, и наглая фронтовая злость. Он для них — свой в доску.

Громов усмехнулся — криво, дерзко, расправляя широкие плечи под сукном кителя. В глазах разведчика снова вспыхнул тот шальной, смертельно опасный огонек, с которым он когда-то бросался через нейтральную полосу под пулеметный огонь:

— Не кипятись, Леха. Шеф прав. Мне это тряпье лагерное не в диковинку. Я в сорок четвертом под Ковелем неделю в немецкой тыловой роте ошивался, пока штабную машину не угнал. Справлюсь. Только один вопрос, гражданин майор: если на Татарина выйду — брать самому или свисток давать?

— Никаких свистков, — Крид открыл тяжелый несгораемый сейф и выложил на стол две мятые пачки папирос «Беломор», пару засаленных трешек и старый, тупой кухонный нож с наборной ручкой из оргстекла. — Оружие табельное сдашь дежурному. Если тебя примут с милицейским стволом — сразу на перо посадят. Твоя задача — найти их гнездо. Где ночуют, кто их кормит, когда планируют следующий удар. Связным будет мальчишка-газетчик на перроне Ярославского вокзала, кликуха Чиж. Он на наш отдел три года работает. Записку кинешь ему в брезентовую сумку под газеты — Платонов каждые три часа будет проверять ячейку.

Крид подошел к капитану, положил тяжелую ладонь ему на затылок и заглянул в глаза:

— Запомни, Костя. Если провалишься — вытащить тебя из петли мы не успеем. Никаких поблажек для МУРа у этих волков нет. У них в глазах колючая проволока застыла. Вернись живым, капитан. Это приказ.

— Служу Советскому Союзу, товарищ майор, — тихо, но твердо ответил Громов.

Через полчаса в полутемной каптерке на первом этаже капитана было не узнать.

Парадный китель с медалью «За отвагу» остался лежать в железном шкафу под замком. Вместо него на Громове был драный, промасленный армейский ватник с оторванной пуговицей, выцветшие хлопчатобумажные галифе со следами засохшей глины на коленях и стоптанные кирзовые сапоги без портянок, обмотанные грязной ветошью. На голову капитан натянул замызганную ушанку с одним опущенным ухом, из-под которого торчал засаленный чуб. Под глазом разведчика красовался свежий багровый синяк, ловко наведенный спичечной сажей и йодом.

Платонов стоял у двери, молча глядя на напарника. Горло перехватило горьким комком — он слишком хорошо знал, чем кончаются такие вылазки в логово загнанных в угол рецидивистов.

— Держи, Костя, — Алексей шагнул ближе и сунул напарнику в карман ватника жестяную плоскую коробочку мятных леденцов. — Горло промочишь, когда спирт паленый в подвалах пить придется. И… береги себя, брат. Без тебя на Петровке совсем тоскливо станет.

Громов сжал пальцы Алексея своей широкой, шершавой ладонью. Взгляд разведчика был спокоен и чист:

— Не дрейфь, старлей. Меня под Ржевом мины не взяли, под Кенигсбергом осколки стороной облетели — неужто я от кучки лагерных урок сгину? Ты лучше за Верочкой приглядывай. Ей сейчас нелегко, девчонка на пределе держится. А я… я к среде вернусь. С Татарином на веревке.

Капитан нахлобучил ушанку на самые брови, сплюнул сквозь зубы в угол и, прихрамывая на правую ногу для пущей убедительности, шагнул в темный дверной проем, растворяясь в морозной мгле ночной Москвы.

Платонов остался один посреди гулкого подвала. Впереди были трое суток тишины, неизвестности и ожидания, которые для боевого опера всегда страшнее любого открытого боя.

Двое суток без Громова превратили просторный кабинет убойного отдела в гулкую, неуютную пустошь.

Без громогласного капитанского баса, без вечного хруста сушек и запаха ядреного «Севера» тишина в комнате казалась почти осязаемой. Опергруппы мотались по вокзалам и пересылкам, город за высокими окнами заваливало белым пушистым саваном, а на Комсомольской площади жизнь текла своим чередом. Платонов дважды за день наведывался к пригородным кассам Ярославского вокзала: мальчишка-газетчик Чиж, шмыгая простуженным красным носом под драным картузом, лишь отрицательно мотал головой. В брезентовой сумке из-под «Вечерней Москвы» не было ни записки, ни условного знака. Костя словно канул на дно столичного омута, не оставив на мутной воде даже ряби.

К исходу второго дня казарменного положения комиссар Мальцев подписал временное распределение: на все оперативные выезды и проверки сигналов напарником Платонова назначалась следователь следственной части прокуратуры юрист третьего класса Вера Шестакова.

Алексей стоял у канцелярского стола, заправляя свежую ленту в барабан нагана, когда в дверь неслышно вошла Вера.

На ней был строгий темно-синий форменный шерстяной китель со свежими погонами, на которых аккуратно поблескивали золоченые звездочки, и узкая прямая юбка из плотного прокурорского драпа. Лицо девушки казалось чуть осунувшимся от бесконечных бессонных смен, но в повадке сквозила собранность человека, прошедшего через огонь и не согнувшегося. Под мышкой следовательница держала обитую дерматином продолговатую коробочку, а в правой руке — вычищенную до блеска кожаную офицерскую кобуру на узком плечевом ремне.

— Не помешаю, старший лейтенант? — негромко спросила она, аккуратно прикрывая за собой тяжелую филенчатую створку.

— Для тебя, Вера Николаевна, у нас в розыске двери всегда настежь, — Алексей спрятал шомпол в ящик стола и с улыбкой посмотрел на девушку. — С новым званием, товарищ юрист третьего класса. Звезды обмывать будем, когда эту лагерную свору в тайгу вернем. А это что за приданое?

Вера опустила коробочку на сукно стола, щелкнула медными защелками и откинула крышку.

На черном выцветшем бархате лежал трофейный пистолет «Вальтер ППК» вороненой стали — изящный, компактный, с аккуратными бакелитовыми щечками рукояти, на которых еще угадывался заводской вензель в Зелла-Мелис. Рядом лежали два запасных магазина и коробка патронов калибра семь шестьдесят пять с зеленой маркировкой вермахта.

— Выдали по спецраспоряжению главка, — Вера с легкой растерянностью посмотрела на вороненый металл, словно тот мог укусить. — Дронов лично расписался в накладной. Сказал: «Служба у вас теперь беспокойная, гражданка следователь, протоколами от уголовников отмахиваться не выйдет. Извольте освоить матчасть». Только… в институте мы из казенных наганов стреляли всего трижды, да и то в тире на Ленинских горах по фанерным кругам. А этот… он какой-то чужой. И спуск у него тугой.

Платонов подошел ближе, взял пистолет двумя пальцами, привычно взвесил на ладони и проверил патронник. Затвор отошел назад с сухим, шелковистым щелчком добротной немецкой механики.

— Оружие хорошее, Вера. Легкое, для женской ладони в самый раз, отдачей кисть не вывернет, как у армейского ТТ. Но пистолет в кобуре — это просто кусок железа, если пальцы боятся спускового крючка, а в голове сидит страх выстрела. Пошли-ка со мной.

— Куда? — насторожилась девушка.

— В преисподнюю, — усмехнулся опер, накидывая на плечи гражданский серый пиджак. — В стрелковый подвал. Пока Крид на коллегии в министерстве заседает, научим твой «Вальтер» разговаривать правильным советским языком.

Стрелковый тир МУРа располагался в самых глубоких сводчатых подземельях старого здания на Петровке, где до революции находились конюшни и ледники сыскной полиции.