Под ногами со звонким хрустом ломался наст, в воздухе стоял плотный, неподвижный туман, пропитанный сизым чадом десятков заведенных моторов. У гаражных ворот, сердито урча прогретым двигателем, ждал дежурный темно-синий оперативный спецфургон на шасси грузовика ГАЗ.

Снег на крыше машины успел подтаять от печки и снова замерз толстой ледяной коркой, а сквозь мутные прямоугольники заиндевевших окон в брезентовом кузове пробивался желтый свет дежурной лампочки.

Шофер, пожилой старшина в валенках с галошами, распахнул заднюю двустворчатую дверь кузова, выпустив наружу клуб теплого пара:

— Живее, товарищи офицеры! Мостовая на Садовой как зеркало, пока до Курского доберемся, семь потов сойдет!

Они поднялись внутрь по железным ступенькам.

В кузове пахло бензиновой гарью, промерзшим брезентом, ружейным маслом и дешевым табаком. Громов устроился на деревянной лавке у борта, прислонив ствол автомата к колену, и сразу принялся разминать пальцами папиросу «Север», хитро подмигивая Платонову. Рядом села Вера, подобрав полы пальто и положив на колени кожаную папку с гербовыми бланками постановлений. Крид занял место у самой двери, подперев головой брезентовый свод потолка, словно живая гранитная колонна, державшая на себе этот шаткий фургон.

Дверцы захлопнулись с гулким железным стуком, лязгнул наружный засов. Машина качнулась на рессорах, взревела мотором на скользком подъеме и выкатилась через чугунные ворота наружу, в стылую мартовскую мгла.

Платонов приник к узкому смотровому окошку, оттаивая пальцем крошечный пятачок на стекле.

За бортом медленно проплывала просыпающаяся Москва.

Город тонул в густом, морозном тумане, сквозь который тусклыми желтыми кругами светили редкие фонари на Страстном бульваре. Дворники в белых фартуках поверх тулупов скребли лопатами промерзший асфальт, у трамвайных остановок уже собирались молчаливые, зябко переминающиеся с ноги на ногу рабочие утренних смен, а в темных громадах жилых домов то здесь, то там зажигались одинокие окна. Москва жила своей огромной, трудной, тревожной жизнью, замирая в предчувствии неминуемой грозы и смены эпох.

И в этот самый миг Алексея накрыло удивительное, кристально ясное спокойствие.

Он вспомнил свою прежнюю жизнь в двадцать первом веке: стеклянные витрины торговых центров, бесконечные автомобильные пробки, холодное мерцание экранов смартфонов и то тягучее, бессмысленное одиночество среди миллионов чужих людей, которое не отпускало его до самого последнего выстрела в клинском подвале. Все то далекое будущее теперь казалось смутным, выцветшим сном, полузабытой книжкой, прочитанной в раннем детстве.

Его настоящее было здесь.

В этом скрипучем фанерном кузове, пропахшем порохом и морозом. В улыбке бесшабашного фронтовика Кости, готового без лишних слов прикрыть напарника от автоматной очереди. В пальцах Веры, лежавших на его ладони под старым суконным пальто. В вековой, нерушимой поступи бессмертного командира, который держал эту землю тысячу лет и собирался держать ее дальше, что бы ни сулило завтрашнее радиовещание.

Платонов больше не был беглецом, случайным гостем или растерянным попаданцем, считавшим чужие исторические даты.

Здесь был его дом. Его мостовые, его люди, его окоп и его время. Время стоять насмерть за правду среди надвигающегося хаоса.

Синий милицейский фургон с глухим воем сирены разрезал белесый туман, свернул на заснеженное Садовое кольцо и прибавил ходу, унося четверку сыщиков навстречу новому бою, новому рассвету и новой, только начинавшейся эпохе.