Грач сунул парню в ладонь скомканную трешку на папиросы:

— Гуляй, Чиж. И язык за зубами держи, если не хочешь на Колыму вне очереди заехать за укрывательство.

— Да чтоб я сдох на этом месте, Костя! — парень моментально спрятал бумажку в рукав и растворился в галдящей толпе барахолки.

Сыщики двинулись вглубь сухаревских трущоб, петляя между покосившимися деревянными складами и кирпичными сараями бывших купеческих контор.

Здесь шума становилось меньше, зато снег под ногами чернел от сажи и угольного шлака. За глухими двухметровыми заборами с колючей проволокой слышался низкий, хриплый лай цепных кавказцев. В узких проходах между стенами едва могли разойтись два человека.

Платонов шел, держа правую ладонь в кармане куртки на рукояти нагана. Под полой, прижатый к ребрам, лежали завернутый в клеенку дневник прежнего Платонова и немецкая топографическая карта Бреслау. Чувство опасности, обостренное фронтовым опытом обоих его жизней, гудело внутри натянутой струной. Грабители с Малой Бронной не просто искали сбыт — они действовали стремительно, словно торопились закрыть какую-то брешь до того, как захлопнется капкан.

— Вон его нора, — Грач указал подбородком на низкое приземистое строение из потемневшего от времени красного кирпича, притулившееся к брандмауэру старого доходного дома.

Окон на первом этаже не было вовсе — лишь узкие амбразуры с коваными железными ставнями, запертыми на массивные болты. Над тяжелой дубовой дверью, обитой полосовым кровельным железом, висела полустертая жестяная вывеска с нарисованным циферблатом и надписью: «Артель „Точный ход“. Ремонт часов и точной механики. Мастер М. А. Рабинович».

Возле крыльца, привалившись к штабелю мерзлых сосновых плах, стоял рослый детина в армейском ватнике поверх офицерского кителя. Лицо детины скрывал серый шерстяной шарф, намотанный до самых глаз, а руки были глубоко засунуты в карманы, очерчивая тяжелые угловатые контуры стволов.

Увидев подходивших оперов, часовой медленно выпрямился, отлепившись от дерева. Взгляд его колючих, выцветших глаз из-под надвинутой солдатской ушанки вперился прямо в лицо Платонова.

— Закрыто, граждане, — глухо, сквозь шерсть шарфа бросил амбал. — Мастер занят. Приходите на той неделе.

Грач шагнул вперед, распахнув полу полушубка ровно настолько, чтобы блеснула рукоять оружия и край красной книжки с гербом:

— Ты кому дорогу заступаешь, боец? Не видишь — из управления пришли по срочному вызову. Отойди от порога, пока я тебе этот шарф на уши не натянул.

Амбал не шелохнулся. Мышцы на его скулах натянулись, пальцы в карманах судорожно дернулись, но в этот момент из-за железной двери лавки раздался тонкий, дребезжащий звон старинного колокольчика, и створка приоткрылась на цепочку ровно на два дюйма.

— Пропусти их, Федя, — послышался из темной щели сухой, дребезжащий старческий голос, в котором звенела бесконечная, вековая усталость. — Это свои. Такие гости два раза стучать не станут — сразу косяки выносят вместе с петлями. Заходите, господа сыщики. Давно вас жду.

Железная цепочка сухо звякнула о дверную коробку, и тяжелая, обитая жестью створка бесшумно отошла внутрь. Детина на крыльце нехотя посторонился, проводив сыщиков тяжелым, волчьим взглядом, но руки из карманов ватника так и не вынул.

В лавке артели «Точный ход» царил полумрак, густо замешанный на запахе костяного часового масла, сухой древесной стружки, трубочного табака и старого тряпья. Воздух здесь не просто стоял — он вибрировал. Сотни циферблатов на стенах, полках и под стеклянными колпаками мерно отсчитывали московское время: настенные шварцвальдские ходики стучали сухо и деловито, тяжелые напольные часы в дубовом футляре отзывались гулким басовым эхом, а крошечные швейцарские луковицы в витринах частили мелкой, торопливой дробью, будто боялись не поспеть за веком.

Сам хозяин, Моисей Абрамович Рабинович, сидел у массивного верстака под низко опущенной лампой с зеленым жестяным абажуром.

Это был высохший, почти прозрачный старик в потертом шелковом жилете поверх застиранной косоворотки и черной ермолке, съехавшей на самый затылок. На лбу у него поблескивала двойная часовая лупа на стальном обруче. Длинные, тонкие пальцы антиквара, унизанные желтыми пятнами от кислотных реактивов, с невероятной, почти гипнотической точностью удерживали пинцетом крошечный рубиновый камушек балансира.

— Дверь притворите плотнее, молодые люди, — не поднимая глаз от механизма, произнес старик скрипучим, но на удивление чистым голосом. — С улицы несет таким холодом, что масло в анкерных спусках густеет на лету. А сквозняки для точной механики — это верная смерть. Присаживайтесь на венский стул, капитан. Только на левый, у правого ножка клеем схвачена, казенный вес не удержит.

Грач недоверчиво хмыкнул, но стул проверять не стал — остался стоять у притолоки, загораживая выход широкой спиной и не спуская глаз со стеклянной витрины. Алексей же шагнул к верстаку, стянул кепку и бросил цепкий взгляд на рабочий стол.

Рядом с часовыми тисками и коробочками из-под папирос, полными шестеренок, лежал эмалированный лоток. В нем на черном бархате темнел глубокий, свежий след от чего-то тяжелого и овального, а в самом углу валялась тончайшая золотая стружка — металл недавно пробовали на пробирном камне, снимая пробу царской азотной кислотой.

— Красиво работаете, Моисей Абрамович, — негромко проговорил Платонов, присаживаясь на табурет и вытягивая уставшие ноги. — Время чините, а попутно чужие грехи взвешиваете. Рубины ставите, а золото чужое пилите.

Старик аккуратно опустил пинцет, сдвинул лупу на лоб и медленно поднял на старлея выцветшие, слезящиеся глаза сквозь толстые круглые стекла очков. В этом взгляде не было страха перед муровскими корочками — лишь глухая, вековая печаль человека, видевшего, как рушатся империи, а люди все так же продолжают резать друг другу глотки за блестящие безделушки.

— Грехи, старший лейтенант, взвешивают совсем в другой канцелярии, — вздохнул часовщик, вытирая пальцы замшевой ветошью. — Туда повестки с Петровки не доходят, поверьте старому еврею. А я здесь сижу, примусы лужу, часы марки «Победа» чиню для передовиков трехгорной мануфактуры. С чего вы взяли, что я имею интерес к вашим печальным казенным заботам?

— Бросьте крутить стрелки назад, Абрамыч, — подал голос от двери Громов, выразительно постучав костяшками пальцев по кобуре под полушубком. — Мы к вам не за будильником пришли. На Малой Бронной ночью вскрыли цейсовский сейф. Ушли ордена Семилетней войны и екатерининская табакерка с крупным солитером. А полчаса назад на толкучке ваши люди вертелись и камнем хвастались. Будем протокол допроса свидетеля писать или сразу оформим ордер на изъятие контрабанды и соучастие в бандитизме? Виктор Иванович Крид очень просил передать вам пламенный привет.

При имени начальника убойного отдела старик едва заметно вздрогнул. Морщинистые веки дрогнули, пальцы на мгновение сжались в кулак, а затем Рабинович тяжело, протяжно вздохнул, будто с его плеч свалилась непосильная ноша.

— Ой вей… Зачем сразу пугать старика Виктором Ивановичем? Крид — человек слова, он знает, что Моисей чужого горя в дом не тащит. Если бы вы пришли на два часа позже, меня бы, может, уже и в живых не было. Федька у дверей стоит не от советской милиции прятаться. Он стережет, чтобы ко мне во двор гранату не бросили.

Алексей подался вперед, уперев локти в колени:

— Кто приходил, Моисей Абрамович? Выкладывайте все как на духу.

Часовщик полез под верстак, достал маленькую жестяную коробочку из-под монпансье, вынул оттуда щепотку нюхательного табака, сунул в ноздрю и громко, с наслаждением чихнул в клетчатый платок.

— Кто приходил… Если бы я знал их фамилии, я бы спал спокойнее. Вчера вечером приехали двое. Вошли прямо сюда, когда стемнело. Сапоги яловые, генеральской чистки, шинели из тонкого драпа, а погоны срезаны под корень — только следы от ниток на плечах темнеют. Вели себя не как воры. Вор заходит тихо, смотрит по углам, торгуется за каждую десятку. А эти… эти вошли, как хозяева. Дверь ногой, кобуру на стол — бам! И выкладывают товар.