Но краденого антиквариата с Малой Бронной при Ванине не оказалось. Ни золотой екатерининской табакерки, ни царских орденов, ни драгоценных камней. Капитан комендатуры был тертым армейским волком: идти на ночную стрелку с награбленным золотом в кармане он бы не стал ни за какие коврижки.

Платонов расстегнул форменный шерстяной китель офицера.

Пальцы скользнули под подкладку, проверили швы вокруг проймы, нащупали пуговицы кальсон. Пусто. Опер уже собирался отпустить мертвое плечо, как вдруг кончики пальцев наткнулись на едва заметное уплотнение в самом низу левого борта кителя — там, где сукно подворачивалось под подшивочную ленту.

Шов был свежим, зашитым наспех толстой черной сапожной дратвой.

Алексей выхватил трофейный нож, тонким лезвием подрезал нить и запустил два пальца в узкую прорезь под сукном.

На ладонь сыщика выпал сложенный вчетверо прямоугольник плотной, шершавой бумаги желтоватого цвета.

Платонов прикрыл находку ладонью от ветра, достал из кармана карманный фонарик и на секунду приоткрыл линзу, пустив тонкий луч между пальцев.

Это была номерная квитанция на прием багажа Московского отделения железных дорог.

Сверху стоял жирный фиолетовый штамп с датой: «5 ноября 1951 года. Киевский вокзал. Сектор Б». А в графе «Номер места» тем же черным химическим карандашом, которым была написана угроза в почтовом ящике старлея, четко и размашисто стояла выведена одна-единственная цифра:

40.

У Платонова перехватило дыхание.

Сорок.

Тот самый номер, что был выбит на латунном ключе с замысловатой бородкой, спрятанном в серебряном портсигаре прежнего Платонова. Вещи из особняка Вербицкой не ушли перекупщикам на Сухаревку. Ванин спрятал их в самом сердце столицы — в центральной автоматической камере хранения Киевского вокзала, где тысячи чемоданов ждали отправки на запад, в сторону Киева и Львова.

Вдали, со стороны станционного поселка, послышался глухой окрик стрелочника и звонкий, требовательный лай караульной овчарки. По высокой насыпи, покачиваясь, приближался мутный желтый огонек керосинового фонаря — железнодорожный обходчик шел проверять стрелочные переводы перед проходом ночного почтового состава.

Времени оставалось меньше трех минут.

Если обходчик заметит Платонова над телом мертвого офицера, доказывать свою непричастность к расстрелу на рельсах придется уже следователям военной прокуратуры в подвалах Лефортово. Никакой Крид, никакие боевые заслуги не спасут от смертной петли за убийство капитана комендатуры в прифронтовой полосе железнодорожного узла.

Алексей спрятал квитанцию во внутренний карман куртки, застегнул москвичку на все пуговицы и в последний раз посмотрел в неподвижное, припорошенное снегом лицо Ванина:

— Покойся с миром, Коля. За Вислу тебе спасибо. А за остальное… за остальное мы с твоих хозяев спросим по полной выкладке.

Сыщик метнулся в узкую щель между двумя теплушками, пригнулся и, скользя по глубокому насту, ушел в густую тень лесопильного склада. Через пять минут он уже перемахивал через низкий дощатый забор на окраине поселка, растворяясь в серой метели подмосковной ночи.

Впереди лежала обратная дорога на Москву. Но теперь в руках у опера был главный козырь — номер сорок в багажном отделении Киевского вокзала, где лежали ключи к синдикату Главснаба.

Утренний туман над Дорогомилово висел густой, промозглый, пропитанный паровозным дымом и гарью угольных котельных. Снег, с ночи заваливший привокзальную площадь, перемешали в тяжелую черную жижу тысячи солдатских сапог, валенок и колес полуторок. Над массивным серым фасадом Киевского вокзала, увенчанным чугунными орлами и часовой башней, еще горели тусклые фонари, бросавшие косые желтые круги на стеклянный свод дебаркадера.

Платонов привалился плечом к гранитной колонне у главного входа, чувствуя, как морозная сырость медленно пробирает сквозь сукно москвички. Левую руку под повязкой дергало от бессонной ночи и перебежек по стрелкам в Подлипках, во рту стоял терпкий мятный привкус от растаявшего леденца.

— Леха, ты б хоть в буфет заглянул, кипятку с сахарином хлебнул, — послышался сбоку хрипловатый, задорный голос.

Константин Громов подошел неслышно, по-разведчески, встряхнув заснеженными плечами. Форменный полушубок капитана был лихо распахнут, открывая эмалевые петлицы, а на перебитом носу красовался свежий, чистый кусок лейкопластыря. В зубах Грача дымилась неизменная папироса, искры от которой весело летели на мокрый снег.

— Напьемся еще кипятку, Костя, — негромко отозвался Алексей, оглядывая толпу у пригородных касс. — Где Шестакова? Без прокурорской бумаги в спецсектор соваться — только шум поднимать. Там железнодорожная комендатура зверствует, чуть что не по форме — сразу мордой в лед и до выяснения в комендантский подвал.

— Да здесь она, где ей быть, — Грач кивнул в сторону сквера. — За понятыми пошла к дежурному по станции. Наша Верочка — кремень, процессуальную букву святее устава блюдет. Сказала: «Никаких милицейских фокусов, Громов, выемку оформим так, чтоб ни один адвокат из коллегии не подкопался».

Сквозь стеклянные распашные двери на перрон вышла Вера.

В своем форменном синем пальто с золотыми пуговицами и каракулевом берете следовательница выглядела непривычно хрупкой среди вокзальной сутолоки, но походка ее оставалась твердой, чеканной. Под мышкой Шестакова несла пухлую кожаную папку с гербом прокуратуры, а следом за ней семенили двое: пожилой стрелочник в промасленном брезентовом жилете с медным жетоном на груди и молоденькая дежурная по залу ожидания в строгом синем кителе и с красной повязкой дружинника на рукаве.

— Здравствуйте, товарищи офицеры, — Вера строго мазнула взглядом по забинтованной руке Платонова, задержалась на его посеревшем от бессонницы лице, но отчитывать за ночные похождения не стала — лишь едва заметно сжала тонкие губы. — Знакомьтесь. Понятые: гражданин Савельев, старший стрелочник третьего района, и гражданка Воронова, дежурная по вокзалу. Паспорта проверены, подписки об уголовной ответственности за отказ от дачи показаний отобраны.

Стрелочник, кряжистый мужик с прокуренной седой бородой лопатой, окинул оперов понимающим глазом и степенно приподнял треух:

— Здравия желаем, служивые. Нам не привыкать. В сорок шестом тут мешки с польской мануфактурой через день вскрывали, пока комендантский взвод пулеметы на багажной рампе не выставил. Показывайте, где ваша ячейка.

— Сектор «Б», нижний подвальный ярус, — Платонов достал из кармана желтый листок багажной квитанции, аккуратно прикрывая пальцем номер, чтобы не светить перед посторонними. — Пошли, граждане. Время не ждет.

Они спустились по широкой каменной лестнице под своды вокзального подземелья.

Здесь, вдали от парадного мрамора верхних залов, пахло сырым бетоном, лежалыми тюками, дезинфекцией и керосином. Вдоль бесконечных кирпичных коридоров тянулись ряды тяжелых сетчатых выгородок, за которыми высились пирамиды фанерных чемоданов, армейских баулов и перевязанных пеньковой бечевкой узлов. Над железными дверями тускло светились синие эмалированные таблички с номерами участков.

У входа в сороковую секцию за дощатой конторкой восседала кладовщица — монументальная тетка в стеганой безрукавке поверх шерстяной кофты, с химической завивкой цвета перепрелого сена. Женщина неторопливо макала сушку в щербатый стакан с чаем, даже не повернув головы на стук сапог.

— Граждане, выдача крупногабарита с восьми утра по талонам образца сорок восьмого года, — скрипучим, привычно-казенным тоном отчеканила она, не глядя на вошедших. — Отойдите от барьера, сквозняк наводите.

Шестакова молча подошла к стойке и опустила на конторку раскрытое служебное удостоверение младшего юриста в красном коленкоре, придавив его постановлением о производстве выемки с круглой гербовой печатью.

Кладовщица поперхнулась чаем, сушка с глухим стуком упала в блюдце. Маленькие заплывшие глазки женщины пробежали по строчкам документа, наткнулись на слова «в рамках уголовного дела по расстрельной статье», и вся ее базарная спесь испарилась без следа. Тетка поспешно натянула безрукавку на пышную грудь и вскочила со стула, едва не опрокинув чернильницу: