Алексей среагировал быстрее. Вместо выстрела сыщик на полном ходу ушел в подкат по обледенелой насыпи, сшибая налетчика под колени.

Оба кубарем полетели в снежную кашу меж путей. Горбатый зарычал, полоснул стволом пистолета по воздуху, метя оперу в переносицу, но Алексей жестко перехватил его запястье, вывернул сустав до хруста и всем весом навалился сверху, припечатав бандита локтем в челюсть. «Браунинг» со звоном отлетел на рельс.

Главарь захрипел, захлебываясь кровью и бессильной яростью, попытался дотянуться зубами до горла сыщика, но Платонов коротко и расчетливо всадил кулак ему под ребра, выбив остатки воздуха из легких. Запястья бандита с щелчком сковали тяжелые стальные наручники.

Стрельба в пакгаузе смолкла так же внезапно, как и началась.

Тяжелый пар от паровоза медленно рассеивался над путями. Алексей тяжело поднялся, вытирая рукавом шинели мокрый пот со лба, и выволок обмякшего главаря на свет фонарей к товарной платформе.

Возле распахнутых ворот склада уже стояли оперативники, связывая четверых уцелевших налетчиков. Майор Крид, на шинели которого темнела лишь пара отметин от известковой побелки, неторопливо закуривал папиросу, глядя на лежащие на столе баулы с нетронутыми заводскими пломбами.

— Пятьсот шестьдесят тысяч до последней копейки, — констатировал Грач, пиная ногой брошенный обрез. — Завтра рабочие в Богородском получат свои кровные.

По насыпи, осторожно переступая через шпалы и придерживая полы пальто, спустилась Вера Шестакова. Ее волосы промокли от снега, щеки горели румянцем, а в руках она по-прежнему крепко держала папку с протоколами.

Девушка остановилась перед Платоновым, окинула взглядом его перепачканную сажей шинель, свежую ссадину на скуле и связанного главаря у его ног.

На секунду их взгляды встретились. В глазах следовательницы не осталось ни капли казенной строгости, ни тени прокурорского высокомерия. Губы ее чуть заметно дрогнули в мягкой, почти неуловимой улыбке, и Вера медленно, с глубоким, искренним уважением склонила голову в коротком, дружеском кивке:

— С чистой победой вас, старший лейтенант. И спасибо за прикрытие.

— Служу Советскому Союзу, Вера Николаевна, — чуть хрипло, но с теплой усмешкой отозвался Алексей, поправляя сбившуюся фуражку.

На востоке над серыми громадами московских крыш занималась первая тонкая полоска холодного осеннего рассвета. Город просыпался, заводские гудки на окраинах возвещали о начале новой трудовой смены, а впереди сыщиков ждал тяжелый разгром номенклатурного осиного гнезда в Управлении торговли. Но первый бой был выигран безоговорочно.

С реки тянуло мелким, колючим сквозняком, от которого промерзшие ветви старых лип звенели, словно стеклянные подвески на люстре. Ноябрьское утро еще только продирало глаза: над темной свинцовой гладью Москвы-реки висело сизое туманное варево, сквозь которое тускло, в полнакала, желтели редкие фонари на Крымском мосту.

Служебный «газик» застрял колесами в обледенелой колее еще на въезде в парк, возле кованых решеток Калужской заставы. Дальше пришлось топать пешком по хрустящему насту, мимо заколоченных фанерных ларьков «Воды — Соки» и сиротливых гипсовых пионеров с отбитыми горнами.

Костя Громов шел рядом, уныло втянув шею в поднятый воротник демисезонного плаща. Лицо капитана после недавней экскурсии в дровяник Марьиной Рощи все еще переливалось всеми благородными оттенками баклажана и переспелой сливы, а перебитый нос под полоской пластыря от каждого резкого вдоха наливался багровой тяжестью.

— Ну и собачий холод, — сипло бубнил Грач, придерживая рукой ноющий бок и старательно огибая замерзшие лужи. — Сидели бы сейчас в отделе, грели чайник на буржуйке, подшивали протоколы по Копытову. Так нет же, дернул нечистый дежурного именно нас поднять ни свет ни заря. Нашли кого гнать на бытовуху. Небось опять какая-нибудь пьяная гулена после получки с моста кувыркнулась или хахаль ревнивый по пьяному делу оглоблей приложил.

— Для пьяной гулены, Костя, целое оцепление из райотдела не выставляют, — отозвался Алексей, поправляя ремень кобуры под шинелью. — Слышишь, как свистки заливаются? Там уже полрайона на ушах стоит.

Возле старой кирпичной беседки-ротонды, утопавшей в разросшихся кустах бузины, мерцали синие керосиновые фонари милицейского оцепления. Трое постовых в тяжелых постовых тулупах переминались с ноги на ногу у натянутой бечевы, отгоняя редких утренних собачников и ранних заводских бегунов.

У самой балюстрады, опустившись одним коленом на расстеленный брезент, замерла Вера Шестакова. На ней было то же строгое драповое пальто, но вместо берета голову стягивал серый пуховый платок, концы которого были по-деревенски завязаны крест-накрест на спине. Рядом на складном стульчике кряхтел пожилой судмедэксперт Савва Игнатьевич — грузный, с одышкой старик в заячьем треухе и толстых круглых очках, от дыхания которого усы покрылись пушистым инеем.

Увидев подошедших сыщиков, следовательница поднялась, стряхнула с подола налипшую ледяную крошку и коротко кивнула. Лицо ее в сером свете рассвета казалось выточенным из гипса, а губы были сжаты в тонкую, тревожную нитку.

— Доброе утро, товарищи офицеры. Хотя добрым его назвать язык не поворачивается. Чернила в походнице замерзли к чертовой матери, приходится химическим карандашом протокол выводить.

— Чего тут у вас, Вера Николаевна? — Грач подошел ближе, заглядывая за плечо эксперта. — Ограбление?

— Если бы, Громов, — глухо отозвался старый эксперт, не поднимая головы от тела. — Было бы ограбление — я бы сейчас дома оладьи с брусничным варом кушал, а не морозил старые кости на ветру. Глядите сами, касатики.

Алексей подошел к краю площадки и замер, цепко впитывая картину места преступления.

Девушка лежала на деревянной садовой скамье, словно просто присела отдохнуть после долгой прогулки и задремала, утомленная тишиной осеннего парка. На вид ей было не больше двадцати лет. Тонкое, точеное лицо с правильными девичьими чертами сохранило удивительное, жутковатое спокойствие. Темно-синее шерстяное пальто с каракулевым воротничком было застегнуто на все пуговицы до самого подбородка, полы аккуратно расправлены по коленям, а руки в тонких лайковых перчатках покоились на животе, пальцы одной ладони бережно накрывали другую.

Рядом, прямо на досках скамьи, стояла закрытая кожаная сумочка на ремешке, а возле ножек, обутых в изящные фетровые ботики, аккуратно приткнулся холщовый мешок с завязками.

— Личность установлена? — негромко спросил Платонов, присаживаясь на корточки рядом с телом.

— Розанова Нина Васильевна, двадцати одного года от роду, — Вера заглянула в раскрытую картонную корочку с гербом. — В сумочке обнаружен паспорт, профсоюзный билет и пропуск в филиал Государственного академического Большого театра. Артистка кордебалета. Проживала неподалеку, на Шаболовке, в кооперативном доме работников искусств.

— Балетная, значит, — пробормотал Костя, и лицо его вытянулось. — Опять театр…

Алексей осторожно, кончиками пальцев приоткрыл брезентовый мешок у ног убитой. Внутри лежали сложенные трико, баночка вазелина, бечевка, кусок канифоли и пара атласных туфель-пуантов с затертыми до шероховатости носками. Девушка возвращалась с вечернего прогона или поздней репетиции.

— Что по ценностям? — спросил старлей, поднимая глаза на Шестакову.

— Все на месте, — покачала головой Вера. — В кошельке сорок два рубля казенными ассигнациями, мелочь, карточки на хлеб и сахар на текущую декаду. В ушах золотые сережки с корундами — скромные, но червонного золота, любой шпане на полгода сытой жизни хватило бы. Часики «Звезда» на левой руке тикают до сих пор. Насилию покойная не подвергалась, следов борьбы вокруг скамьи нет, одежда не разорвана, пуговицы целы.

— Тогда от чего преставилась девчонка? — нахмурился Грач. — Сердце прихватило на пробежке?

— Какое к лешему сердце, капитан, — сердито проворчал Савва Игнатьевич, осторожно отогнув воротник шерстяного пальто и приподняв вязаный шарфик.